Палач так и не отковал руки Ингвара от подлокотников.
Забыл.
Они так и остались пристёгнутыми на запястьях и у локтей, а крюк послушным цепным псом взлетел к потолку. Плечо разворотило, крюк проломился через сустав и с лоскутом кожи и ошмётком жил повис над головой Нинсона.
Самой раны Великан не видел, только ощутил влажный рывок у правого плеча.
Моросил кровавый дождик.
Ингвар кричал так, что щёки покрылись россыпью красных веснушек.
Радужки цвета глубокой северной воды исчезли под сплошными чёрными зрачками.
Костистый хотел что-то сказать. Он почуял неладное ещё в момент рывка. Пытаясь остановить непоправимое, замахал руками, поперхнулся, выплюнул настойку в огонь. Пламя жарко вспыхнуло, проглотив подачку.
Мясник выругался и отпустил цепь. Вытер с мокрого лба крупные капли крови.
Ингвар сидел на троне ровно. С прямой спиной. Как прилежный ученик. Обвалиться кулем он не мог — покалечил бы другую руку. Рот открывался и закрывался. Ниточки вязкой слюны тянулись по спутанной бороде.
Предплечья всё ещё были крепко прикованы к подлокотникам. Под каждой скобой теперь рана.
Костистый подскочил, оттолкнул глухо ругающегося Мясника. Вылил пахнущий свеклой самогон на рану. Мясо обожгло такой болью, что Ингвар захохотал.
Услышав этот смех, чистый и лёгкий хохот освобождения, Костистый укоризненно посмотрел на Мясника:
— Всё. Доигрались. Кукушка вылетела. Если колдун свихнулся, наминь.
Тот огрызнулся:
— Я ему, что ли, бурды на рану вылил?! Твой свекольник не остановит кровь. Вон как плечо разворотило. Мазью нужно. И раствор приготовить. Можем не успеть. Истечёт. У меня есть неразбавленная огнёвка. Запечёт всё.
— Давай огнёвку!
— Слышь, а если он правда колдун, то почему рану не заживит?
— Так он железом скован. И язык, похоже, проглотил.
— Я думал, этот из тех, которые с железом дружат.
— Один янь, без языка и рук особо не поколдуешь, будь ты хоть кому друг.
— Ну, всё равно. Почему бы не попробовать?
Но Костистый не ответил. Он уже начал придумывать пути отступления:
— Если что, скажем, что сам спрыгнул. Или колдовать начал.
— Нельзя так. Ты сам сказал, что он не может.
— Мажь, давай! Я придумаю, что сказать. Нельзя ему, клять. А парня запороть?
— Тоже нельзя. Тем более такого. С чёрными оргоновыми костями.
Мясник нашёл то, что искал среди горшков. Вдохнув едкого дыма, сунул пробку обратно. Натянул тонкую кожаную перчатку. Потом вылил на ладонь тягучую жидкость, цветом и запахом похожую на расплавленную лаву, и шлёпнул на плечо Великану.
Ингвар попытался повернуть голову и посмотреть, что там, но другой, чистой, рукой Мясник ударил его по скуле. Вроде бы несильно, отпихнул, скорее. Но рот наполнился кровью.
Костистый внимательно заглядывал Великану в глаза, то ли пытаясь понять, свихнулся ли пленник, то ли просто жадно наслаждаясь чужим страданием.
Наверное, герой из легенд плюнул бы мучителю в лицо этим сгустком крови и желчи.
На-ка, выкуси!
Да мне смешны ваши потуги!
Но Ингвар боялся, что за такую дерзость лишится зубов.
В сагах несломленная воля пленника восхищала кметей из службы поддержки.
За пределами пергамента за такое наказывали. До тех пор пока не оставалось воли. Или к сопротивлению, или к жизни.
Ингвар чувствовал себя не просто сломанным. Не просто разбитым на куски, которые можно было бы ещё собрать и склеить. А перетёртым в пыль, уничтоженным.
«Как только откроют последнюю скобу, брошусь на них».
Уроки барона Шелли не пропадут даром. До сих пор Нинсон применял борицу только к подручным Финна, этого негодяя, чьи владения начинались за межой.
Нинсон собирался умереть в бою. Ну, или, чем Лоа не шутят, вырваться из этой передряги, Костистому проломить его умную голову, а Мяснику вогнать крюк прямо под массивную челюсть.
Мысленным взором он уже видел мощный пинок, которым отталкивает Костистого. Видел, как тот пролетает мимо стола, спотыкается о табурет, падает задницей на угли. Пролитая из фляги свекольная самогонка поджигает рясу.
Мясник смотрит на пылающего товарища. Кидается его тушить, вместо того чтобы привязать пленника. И получает удар окровавленным крюком, только что вынутым из плеча.
«Теперь мы с тобой одной крови, ублюдок…»
Вот он, крутой Великан, под героическую музыку во весь рост поднимается с пыточного трона и, победно ухмыляясь, размазывает по лицу кровь.