— Пусто.
А вот две фаланги среднего пальца были отмечены.
— Вальнут. Я сдал общий экзамен. Нормальный человек. А вот трикветр. Это я закончил университет. Такое уж не каждому, знаешь ли, дано.
— Уж не каждому, да, — продолжала соглашаться Тульпа.
На первой, основной фаланге безымянного пальца были выведены три одинаковых колечка.
—Видишь? — Нинсон поочерёдно потыкал в каждое. — Это я был помолвлен, потом женат, потом разведён. А вот вторая пока чистенькая. Ещё раз женюсь попозже. Кому-то повезёт.
— Ага, знатно прямо подфартит, — скептически согласилась Тульпа.
Ингвар показал мизинец.
— А сюда я ещё что-нибудь набью. Не знаю пока, что именно. Наверное, милосердное всевидящее око Ишты, Десятой Лоа.
— Ну да, ну да. И скажи, что ты выбрал его не потому, что оно похоже на инь.
Знаки на мизинце каждый выбирал сам. Поэтому у Нинсона там пока было пусто.
Он полагал, что когда-нибудь поставит туда недостающий символ. Глиф, что запечатает оргоновую пустоту. Ту, что всегда ощущалась неизбывной печалью. От которой особенно тоскливо было осенью. Которая отравляла раннюю весну и так терпко чувствовалась летними вечерами. От которой, как говорят, могла излечить настоящая любовь, или настоящее призвание, или что угодно, главное — настоящее, корневое.
Но настоящего не было. Не было даже знака.
Лонека казалась чем-то настоящим…
Ингвар усмехнулся. Надо же. Уже и не вспомнить толком те ощущения. Лишь какие-то эпизоды. Фрагменты мозаики, стёклышки витража. Как стаскивал с неё жреческое лиловое платье. Как хохотали. Как по красной от закатного солнца коже струилось красное вино, как они залили всё что можно в его тесной комнатке. И не единожды. И не вином. Как хохотали. Как он усадил её голой задницей на какие-то жертвенные подношения. Как они опрокинули десяток кубков, которые ещё долго грохотали по каменному полу. Как хохотали. Какой поднялся грохот. Как они потом отмывали храм. Как дико, неистово хохотали и любили друг друга.
Ещё чреда интересных увлечений. Красивых лиц. Обложек книг, которым Великан запускал пальцы между страниц, слюнявил уголки, листал, листал, перелистывал.
Но ничего, что хотелось бы навсегда сохранить в своей коже, в своём Мактубе.
Ингвар надеялся, что ещё поставит в ряд инсигний какой-то свой глиф, символ целостности. Символ того, что будет по-настоящему созвучно оргоновой мелодии его танджонов.
Он в задумчивости тёр ладонь, счищая кровь и грязь.
Пока под стёртым слоем не обнаружился знак.
— Что это?
— Глиф, — спокойно сказала Тульпа.
На мизинец могли поставить любой символ, совсем не обязательно веве одного из Лоа. То мог быть любой знак. В том числе и такой, который вовсе не использовался на Лалангамене. Определённая философия была и в том, чтобы ничего не наносить на мизинец.
Кто-то считал это принятием — готовностью к любым поворотам, свободой манёвра для духа и сознания. А кто-то просто пережитком детства, неспособностью определиться, неготовностью взять судьбу в собственные руки.
И Нинсон как раз был из тех, кто к тридцати с лишним годам так и не знал ещё, кем хочет стать, когда вырастет. Мизинец его оставался чист. Кожа ждала. Странный значок, похожий одновременно и на «Т» и на «Ь».
— Его не было.
— А теперь есть. Видел такой знак прежде?
— Нет. Наверное, нет. Может быть, в книге… или в храме Инка…
Храмы Инка, любителя и собирателя знаков, пестрели всевозможными значками, покрытые сверху донизу резьбой пиктограмм и символов.
Тульпа сказала:
— По виду инсигния довольно старая. Не такая старая, как остальные, но, во всяком случае, несколько месяцев ей уже определённо есть. Может быть, и несколько лет.
Женщина потерла ладонь Великана, счищая грязь с остальных инсигний, оттирая засохшую кровь, обнажая ссадины. Она делала это сильными движениями, без нежности и без жалости, с профессиональной аккуратностью, как делают массаж любви жрицы Ишты.
— Инсигнии, — сказала Тульпа. — Ну и что?
— А то, что ведь ясно, что я — это я. Моя прошлая жизнь не придумана. Откуда взялся этот глиф, я понятия не имею. Но остальные-то отметки мои. О жене, об учёбе. Я это не придумал. Это всё было!
— Просто маскировка. Выпачканные пальцы. Подумаешь, п-ф-ф-ф. Да ты себе целое тело сумел раздобыть. И теперь думаешь впечатлить меня поддельными татуировками?
Мысль о подделке инсигний была такой кощунственной, что даже Нинсон, в бытность свою дельцом часто нарушавший законы, не сразу переварил её.