— Да, именно так, — кивнул врач. — Повторяю: она в очень странном состоянии. И это психическое состояние диагностировать я не могу. Нужен специалист.
— Что именно она рисует? — Артем уставился на врача тяжелым, подозрительным взглядом. — Что именно показалось вам таким странным?
— Вам лучше самим зайти в палату и посмотреть, — уклончиво ответил врач. — Я недаром назвал это «письмом одержимых». Вы поймете, что я имел в виду.
— Неужели все настолько плохо? — вдруг вырвалось у Вадима; Артем бросил на него странный взгляд. — Неужели?
— Скажите, а что вы вообще знаете об этой девушке? — врач внимательно посмотрел на Вадима, словно пытаясь прочитать что-то в его лице. — Она переживала недавно какую-то серьезную эмоциональную или психическую травму? И если да, то что это было?
— Я ничего не знаю об этом, — Вадим покачал головой. — Я вообще мало знаю эту девушку.
— Можно это выяснить, — сказал Артем.
— Нет, — Вадим покачал головой. — Что за глупость устраивать тотальную проверку человеку, который и так очень серьезно пострадал. Как будто она виновата в том, что с ней произошло…
— Как хочешь, — Артем передернул плечами, а врач снова бросил на Вадима какой-то непонятный взгляд — Вадим уже устал догадываться о значении его взглядов.
— Вообще-то она талантливая… — Вадим словно оправдывался перед врачом.
Глядя на себя со стороны, он понимал странность своего поведения — ведь раньше он не оправдывался ни перед кем и никогда!
— Она талантливый художник, правда, — продолжал Вадим. — И дизайнер интерьеров тоже. Я потому ее на работу и взял. Я картины ее видел. Они необычные. Я их запомнил, правда. А ведь я картины не запоминаю никогда!
— Картины? Что же на них было? Что вы запомнили? — врач прищурился, не спуская глаз с Вадима.
Под этим странным взглядом, как под рентгеном, Вадим чувствовал себя все более неуютно.
— Не знаю, — Вадим пожал плечами. — Фантастические звери. Черные цветы. Выставка была в «Арсенале». Ну, художественная галерея «Арсенал», в центре города, вы ее знаете. Там много художников было. Но я ее картины запомнил. Евгения Кравец…
— Что все-таки было на тех картинах? — допытывался врач.
Вадим вдруг почувствовал, что это не пустой вопрос: за ним кроется что-то еще.
— Безразличие, — вдруг четко сформулировал Вадим, сам поразившись точности этого странного ответа. — На них было безразличие ко всему. Как раз то, что я испытывал в тот момент. И никому это не удавалось выразить. А ей вот удалось.
— Как же это удалось ей выразить? — тон врача был очень серьезным.
— Не знаю, — Вадим нервно передернул плечами. — Я уже не помню. Да это и не важно. Тогда у нее волосы другого цвета были. Человеческие — не зеленые, точно… Я ей визитку свою оставил — насчет работы. А через несколько дней она пришла.
— То есть вы действительно ничего не знаете об этой девушке, — подытожил врач.
— Да я ничего и не хочу о ней знать! — почему-то рассердился Вадим. — Мне вполне достаточно того, что от нее одни неприятности. От нее — или у нее.
— Она вызывает у вас раздражение, неприязнь, но только не безразличие. — Под пристальным взглядом врача Вадиму вдруг захотелось провалиться под землю, но тот не стал развивать эту тему, а быстро завершил разговор: — Тогда вам лучше пройти со мной.
— Мы семью ее можем найти, — вставил Артем, — родственников или мужа, если есть… Конечно, если ты хочешь…
Но Вадим только рукой махнул. По стерильно-белому, залитому опять-таки белым светом больничному коридору Вадим шагал быстро, и ему все казалось, что под ногами не выложенный плиткой пол, а бурное море.
В палате было душно. В лицо ударил спертый воздух, напоенный запахами химикатов и медикаментов — к лицу словно жаркую резиновую маску приложили. И эта маска будто моментально вросла в кожу — ни сбросить, ни продохнуть.
Палата была узкая, как лестничная клетка, вытянутая в длину. Заставленная аппаратурой, громоздкими штативами для капельниц. Увешанная занавесками, скрывающими острые углы. Фантастический злобный мир, где все было перевернуто с ног на голову для того, чтобы попавший сюда впервые чувствовал себя не в своей тарелке. Именно так себя сейчас ощущал Вадим.
Железные ножки кровати казались постаментом или эшафотом. Они вызывали странную ассоциацию с лобным местом, где когда-то в древности проводились публичные казни. Вадима никак не оставляло странное и страшное чувство, что казнь здесь уже состоялась — жуткая казнь. Все уже случилось, и ничего не осталось, кроме незыблемой безнадежности этого самого момента…