На койке Вадим разглядел острые коленки и узкие плечи Джин, одетой в голубовато-белесый балахон. Шея, обмотанная белыми бинтами, казалась затянутой в песцовую горжетку. И над всем этим страшным великолепием трогательно и жалко смотрелся неопрятный взъерошенный ежик зеленых волос Джин.
Девушка сидела на койке, подтянув коленки к груди. Вадим разглядел планшетку с заправленным в нее листом бумаги — самую обыкновенную больничную планшетку. Правая рука Джин методично и четко водила по листу угольным карандашом. Но это было еще не так страшно — гораздо страшнее были глаза Джин, неподвижно уставленные в одну точку — в верхнюю часть стены, намного выше листа бумаги. Казалось, Джин вовсе не смотрела на свой рисунок, продолжая хаотичные движения по наитию. Но это было не вдохновение — в этом экстазе проглядывало что-то дьявольское.
Вадим вдруг отчетливо понял, что именно привело врача в такой ужас.
Зрачки Джин были расширены до предела. Пустые и неподвижные, ее глаза казались черными пугающими дырами, ведущими в какую-то бездну, на дне которой готовы были распахнуться тысячи адских пастей. Багровое пламя вспыхивало в этих исступленных жутких глазах.
Несмотря на то что никакого осмысленного выражения в глазах не было, казалось, что они — это ворота между двумя мирами, за которыми можно разглядеть лишь то, что невозможно понять.
Страшные глаза темнели, а сведенные мимические мышцы превращали лицо в маску какого-то древнего демона, который случайно заглянул в земной мир из самых темных, древнейших глубин…
— Матерь Божья… — тихонько прошелестел за спиной Вадима Артем.
И казалось, эти слова надолго повисли в воздухе — насколько они были нелепы и необычны. Кто угодно мог воззвать к Богу, но только не циник Артем. А между тем это было единственное, что хотелось сейчас сказать.
Вадим с трудом подавил в себе полузабытое, какое-то детское желание перекреститься. Это была инстинктивная защита от того ужаса, который внезапно обрушился на него.
Застывшая маска древнего демона наполняла всю его душу суеверным ужасом. Это перечеркивало все знакомое и привычное.
— Подойдите ближе, — тихо сказал врач.
Эти простые и обычные слова вырвали Вадима из состояния непреодолимой паники, в которую он начал погружаться против своей воли.
Вадим подошел к больничной койке. Вблизи лицо Джин выглядело еще страшнее. Теперь Вадим понял, как выглядит человек в настоящем ступоре. Было ясно, что из этого состояния не так-то просто вернуться обратно.
— Она начала уже третий рисунок, пока я разговаривал с вами, — сказал врач, забирая из рук Джин карандаш и планшет. — Два рисунка она уже закончила. Вот, взгляните, и вам все станет ясно…
Несмотря на то что врач отобрал у нее ручку и блокнот, Джин продолжала двигать руками, как будто все еще держала в руках бумагу и карандаш. Скрюченные пальцы сновали в воздухе, продолжая проводить линию за линией воображаемым карандашом на несуществующей бумаге. Это было рисование, ужасное в своей нелепости и тщетности.
Вадим вдруг почувствовал, как ему не хватает воздуха. За его спиной тяжело, с присвистом, задышал Артем.
— Смотрите! — врач протянул (именно протянул — или даже решительно сунул) бумагу Вадиму. — Смотрите внимательно!
Дрожащими пальцами Вадим взял лист, чувствуя, что от прикосновения его пальцев рисунок как будто начинает шевелиться в воздухе.
В первую секунду его поразила законченность, четкость и правильность рисунка Джин. Каждая линия была завершена, каждая линия находилась на своем месте и соотносилась с общей композицией. Да, рисунок был выполнен мастерски. Это был непреложный факт, но он не перечеркивал весь ужас от увиденного.
На рисунке был изображен ребенок, девочка лет восьми, повешенная на ветке дерева. Ее тело висело так низко, что ножки касались земли. Шею обвивала тугая веревочная петля, свисающая с ветки. Голова откинута назад. Волосы заплетены в две косички и аккуратно спускаются вдоль плеч. В косички вплетены светлые банты. На ребенке было надето летнее платьице в горошек. На ногах — сандалии и белые гольфы. Платье казалось старомодным, совсем несовременным…
И Вадим вдруг понял, что уже видел это платьице.
Это было такое же платье в горошек, как то, в которое была одета мертвая девочка в коттедже депутата в Сосновом Бору. А волосы были точно так же заплетены в косички. И белые гольфы были…