Он был к этому готов, и в двух словах рассказал историю дочери Софии. Преподаватель был удивлен.
— Этого не может быть! Дочь Кровавой Графини была инвалидом, поэтому она никогда не выходила из дома! — Казалось, собеседник даже злится на то, что ему преподнесли неожиданный неизвестный факт. — Вы что-то путаете! Не может такого быть!
— Теперь ясно, что женщина, которую содержали в «Горячих Ключах», действительно является настоящей внучкой Кровавой Графини, — Вадим старался не замечать враждебности собеседника. — И теперь понятно, почему ребенка забрали в детдом. Остается один самый важный вопрос — кто был отцом ребенка?
— Что, простите? — преподаватель заморгал глазами.
— Кто был отцом ребенка. От кого родила ребенка дочь Кровавой Графини. Должен же быть отец!
— И как мы можем это выяснить?
— Я не знаю. Но это важно. Очень важно. Жизнь одного человека в опасности, — Вадим думал о Джин. — Я должен разгадать загадку этого страшного дома, чтобы помочь человеку, который для меня дорог и который оказался в беде. Вам, наверное, будет странно это услышать, но этого человека преследуют призраки.
— Нет, отчего же, — преподаватель пожал плечами, — это происходит гораздо чаще, чем мы думаем.
— И еще один вопрос: как все это связано с барельефом повешенной девушки?
— Что именно? — преподаватель был окончательно сбит с толку и больше не проявлял враждебности — только любопытство.
— Вот, судите сами. Согласно экспертизе, барельеф с повешенной появился на доме вскоре после войны — то есть вполне подходит 1946 год. Мы знаем, что Кровавая Графиня живет в доме вместе со своей младшей дочерью (старшие дети за границей, и она больше никогда их не увидит). Дочь больна, чем — непонятно. Но, несмотря на свою болезнь, она умудряется родить ребенка. Чтобы прокормить ребенка и мать, во время оккупации София Устинова работает в закусочной, где столуются немецкие офицеры из комендатуры. Она разоблачает серийных убийц. Немцы ей благодарны. Им тоже омерзительна история с человеческим мясом. В 1946 году Софию Устинову арестовывают органы. Обвинение очень тяжкое — сотрудничество с оккупантами. По такому обвинению освободиться невозможно, выжить тоже. Итак, с Софией покончено. Она исчезает в застенках советской охранки. Скорее всего, ее расстреливают. Дочь Софии забирают в детский дом. Саму же Кровавую Графиню считают психически ненормальной настолько, что даже не арестовывают. Вопрос: как со всем этим связан барельеф с повешенной, если в доме больше не происходило никаких трагических историй?
— Может, никак не связан? Случайность? — предположил преподаватель, нахмурившись.
— Тогда почему этот барельеф установлен в 1946 году? Смотрите: дочь Кровавой Графини расстреливают, ребенка дочери забирают в детдом, сама графиня окончательно сходит с ума и доживает свой век затворницей, не выходя из квартиры. Вопрос — кто тогда повесился?
— Просто невероятно! — преподаватель развел руками. — Я не думал обо всем этом в таком контексте!
— А вы подумайте! — невесело усмехнулся Вадим. — Подумайте! Я вот думаю обо всем этом столько, что скоро сойду с ума… как Кровавая Графиня!
В квартире Артема было душно. Его друг не любил свежий воздух. Он никогда не открывал окна, даже летом. Раньше Вадима безумно раздражали такие привычки. Но теперь, сидя летней ночью в запечатанной наглухо комнате и рассматривая в тусклом свете стакан с виски в руке, он думал, что готов благословить дурость Артема: только закрытые окна дают иллюзию защищенности. Вадим нуждался как раз в этом — в чувстве защищенности сразу со всех сторон. И впервые в жизни он подумал о том, что, может быть, Артему со всеми его достижениями и успехами было нужно то же самое? Наверное, поэтому Ситников никогда не открывал окна…
— Отец! — рассмотрев стакан на свету, Вадим сделал большой глоток, и обжигающий напиток сразу отозвался теплом, аж до желудочной дрожи. — В отце кроется разгадка истории. Мы найдем ответ, если найдем отца!
— Ты ступаешь по тонкому льду, — Артем покачал головой. — Не надо приписывать другим людям своим мысли и, тем более, свои сомнения. Если ты найдешь отца, ты все равно не сможешь установить причину сумасшествия Джин.
— Джин не сумасшедшая! — Вадим со злостью грохнул стакан на тонкий стеклянный столик в злобной надежде разбить. — Я говорил тебе это тысячу раз!
— Можешь повторить еще две тысячи, — парировал Артем. — Но как назвать то, что она «беседует» с давно расстрелянным убийцей?
— Так же, как и рисунки… и видения. Назвать это можно — «красная комната».