— Здесь деньги — сдача двадцать пять эре!
Потом составили протокол о «краденых вещах», который скрепили тремя печатями. Напрасно Оле уверял в своей невинности, напрасно апеллировал к их правовому сознанию и человечности. Это привело лишь к тому, что полицейский предложил занести в протокол, что арестованный был сильно пьян; это и сделали, только опустили слово «сильно». После того как старший вахмистр многократно просил вахмистра припомнить, что арестованный при задержании оказал сопротивление, но тот ответил, что не может утверждать этого под присягой, но ему так «казалось», будто арестованный пытался оказать сопротивление, желая выбежать в ворота,— последнее было запротоколировано.
Затем был составлен рапорт, который Оле должен был подписать. Рапорт гласил: «Личность злонамеренного и угрожающего вида была замечена в том, что кралась левой стороной Норрландской улицы с подозрительным узлом под мышкой. При задержании он был одет в зеленый сюртук, жилет отсутствовал, штаны были из синего фриза, на сорочке метка П. Л. (что заставляет предполагать, что она украдена или что арестованный назвался вымышленным именем); чулки шерстяные и фетровая шляпа с петушиным пером. Арестованный назвался вымышленным именем Оле Монтанус, объявил, что происходит из крестьян Вестманланда, и старался уверить, что он художник; местом жительства он назвал Лилль-Янс, что оказалось неверным. Пытался оказать сопротивление при задержании, стараясь скрыться через ворота». Далее следовало перечисление содержимого узла.
Когда Оле отказался подтвердить истинность этого рапорта, телеграфировали в тюрьму, после чего повозка приехала за арестованным, полицейским и узлом.
Когда они поворачивали в Монетную улицу, Оле увидел своего спасителя, депутата Пера Илсона, своего земляка; он кликнул его, и тот подтвердил, что рапорт неверен, после чего Оле отпустили и возвратили ему его узел. И вот он здесь и…
— Вот булки! Тут только пять — одну я съел. А здесь пиво.
Он действительно положил на стол пять булок, достав их из карманов сюртука, и поставил рядом с ними две бутылки пива, которые вытащил из карманов брюк, после чего его фигура опять приняла обычные пропорции.
— Фальк, ты должен извинить Оле, он не привык бывать в приличном обществе. Спрячь булки, Оле! Что за глупости ты делаешь! — поправлял его Селлен.
Оле повиновался.
Лундель не отдавал подноса с кушаньями, хотя он так поел, что по оставшимся следам нельзя было сказать, что находилось на блюдах; но бутылка с водкой время от времени приближалась к стакану, и Лундель задумчиво выпивал. Изредка он вставал посмотреть, что играют, причем Селлен усердно следил за ним.
Потом пришел Ренгьельм. Тихий и пьяный, он сел и стал искать предмет для своих блуждающих взглядов, на котором они могли бы отдохнуть. Его усталый взор наконец остановился на Селлене и задержался на бархатном жилете, составившем на остаток вечера богатый материал для наблюдений. Одно мгновение его лицо осветилось как бы при виде старого знакомого, но потом свет этот опять погас, когда Селлен застегнул сюртук, «потому что дуло».
Игберг угощал Оле ужином и не уставал понукать его, подобно меценату, брать еще и наполнять стакан.
Музыка чем дальше, тем становилась оживленнее, и разговоры тоже.
Фальк почувствовал большую привлекательность в этом опьянении; здесь было тепло, светло, шумно; здесь сидели люди, жизнь которых он продлил на несколько часов и которые поэтому были счастливы и веселы, как мухи, оживающие от солнечных лучей. Он чувствовал себя родным им, так как они были несчастны и скромны; понимали, что он говорил, и когда говорили сами, то выражались не книжно; даже грубость их имела известную привлекательность, ибо было так много естественного в ней, так много наивности; даже лицемерие Лунделя не внушало ему отвращения, ибо оно было так наивно наклеено, что каждое мгновение его легко было сорвать.
Так прошел вечер, и кончился день, безвозвратно толкнувший его на тернистое поприще литератора.
VII
На следующее утро Фальк был разбужен служанкой, принесшей ему письмо; содержание его было следующее:
«Тимоф. X, 27, 28, 29. Перв. Коринф. VI, 3, 4, 5.
Дорогой брат.
Нашего Господа Бога И. X. милость и мир, любовь Отца и благодать Св. Д. и т. д. Аминь!
Я прочел вчера в „Добром колпачке“, что ты собираешься издавать „Факел искупления“. Посети меня завтра утром до девяти часов.