Струве шел впереди и нес гроб; когда он вышел на улицу и увидел небольшую кучку народа, то почувствовал себя почтенным и попал в когти дьявола высокомерия; он обругал кучера за то, что тот не открыл дверцу экипажа и не спустил подножку; чтобы увеличить эффект, он говорил на «ты» с этим большим человеком, одетым в ливрею, который с шляпой в руках поспешил исполнить приказание.
За ними захлопнулась дверца экипажа, и следующий разговор произошел между собравшимися зрителями, которые теперь чувствовали себя спокойнее.
— Послушай-ка! Какой пухлый гроб! Видел ты его?
— Конечно! А видел ты, что на крышке не было никакого имени?
— Неужели не было?
— Нет, конечно, она была совсем гладкая.
— Что же это означает?
— Разве ты не знаешь? Это был незаконнорожденный.
Щелкнул хлыст, и экипаж покатился. Фальк кинул взгляд в окно; там стояла женщина, уже снявшая несколько простыней, и задувала стеариновые свечи, а рядом стояли лисята, держа по стакану вина.
Экипаж тряско катился вниз и вверх по улицам; никто не пытался говорить. У Струве, сидевшего с гробиком на коленях, был неловкий вид; и было еще так светло, что он охотней всего сделался бы невидимым.
Путь до нового кладбища был долог, но и он кончился, и наконец они прибыли.
Перед воротами стояла длинная цепь экипажей. Покупали венки, и могильщик взял гроб. После продолжительной прогулки процессия остановилась на северной стороне кладбища. Могильщик поставил гроб.
Доктор командовал:
— Держать! Опускать! Оставить!
И безымянного младенца опустили на три фута под землю {91}.
Наступила пауза; все опустили головы и глядели в могилу, как бы ожидая чего-нибудь.
Тяжелое серое небо нависало над большой, пустынной песчаной поляной, на которой белые столбы стояли, как тени маленьких детей, заблудившихся здесь. Опушка леса черной чертой рисовалась как задний план теневой картины {92}.
Тогда раздался голос, сперва дрожащий, но вскоре ясный и отчетливый, как бы питаемый убеждением. Леви встал на край могилы и говорил с обнаженной головой:
— Хранимый Всевышним, покойся в тени его всемогущества. Вечному говорю я: Ты мое убежище верное; Ты моя крепость и оплот верный; Бог, которому вверяю себя… Кадиш! {93} — Господи, Всемогущий Бог, да будет Имя Твое благословляемо во всем мире. Ты однажды обновишь мир, Ты, имеющий воскресить мертвых и призвать их к новой жизни. Ты вечный мир устрояешь в небесах Твоих; даруй и нам и всему Израилю мир Твой! Аминь.
Спи покойно, дитя, не получившее имени! Он, знающий своих, назовет тебя по имени; спи спокойно в осеннюю ночь, злые духи не нарушат твоего покоя; если ты и не получило святой воды, радуйся, что тебе не придется бороться в жизненной борьбе; от радостей же жизненных ты можешь отказаться. Ты счастливо, что могло уйти раньше, чем познало мир; чистой и непорочной покинула душа твоя свою нежную оболочку, поэтому мы не будем бросать тебе вслед землю, ибо земля есть преходящее; мы украсим тебя цветами, ибо как цветок подымается из земли, так душа твоя подымется из темной могилы; ибо от Духа ты взят и Духом будешь!
Он уронил венок и надел шляпу. Струве подошел к нему, взял его руку и пожал ее с жаром; при этом слезы выступили у него на глазах, и ему пришлось просить у Леви носовой платок. Доктор, бросивший свой венок в могилу, пошел, и остальные последовали за ним.
Фальк же остановился, задумавшись, над могилой и глядел в глубину; он видел сперва только темный четырехугольник; но понемногу выступило светлое пятно, которое все росло и приняло определенную форму; круг, блестевший, как зеркало,— это была безымянная дощечка гробика, светившаяся в глубине, отражая свет неба. Он уронил свой венок; слабый глухой звук — и свет погас. Тогда он повернулся и последовал за другими.
У кареты стали обсуждать, куда ехать; Борг быстро решил и скомандовал:
— Ресторан Норрбака!
Через несколько минут общество очутилось в большом зале, в первом этаже; их встретила девушка, которую Борг приветствовал поцелуем и объятиями; потом он бросил шляпу под диван, приказал Леви снять с себя пальто и заказал порцию пунша, двадцать пять сигар, пол-литра коньяку и сахарную голову. Наконец он снял и сюртук и в одном жилете сел на единственный диван в зале.
Лицо Струве начало {94} сиять, когда он увидел приготовления к выпивке, и он потребовал музыки. Леви сел за рояль и отбарабанил вальс, в то время как Струве обхватил Фалька и стал ходить с ним взад и вперед под легкий разговор о жизни вообще, о горе и радости, о непостоянстве человеческой природы и тому подобном, из чего он выводил, что грешно горевать о том, что боги — он сказал «боги», чтобы Фальк не считал его пиетистом за то, что он сказал «грешно»,— что боги дали и отняли.