— Это правда.
Молчание длилось несколько времени.
— Удивительно,— прервал Ренгьельм наконец молчание,— как счастье может сделать человека меланхоличным; я сегодня вечером так тревожен и хотел бы лучше быть с Агнессой. Не пойти ли нам в маленькие комнаты и не послать ли за ней? Она может сказать, что приехали гости.
— Этого она никогда не сделает; она не может сказать неправду!
— О, это не так опасно! Все женщины могут это!
Фаландер поглядел на Ренгьельма так странно, что тот не понял, чего он хочет; потом Фаландер сказал:
— Я посмотрю сперва, свободны ли маленькие комнаты, тогда мы можем сделать это.
— Ну, иди!
Фаландер остановил его, когда тот хотел пойти за ним, и ушел. Через две минуты он вернулся. Он был совершенно бледен, но спокоен, и сказал только:
— Они заняты!
— Какая досада!
— Так давай развлекать друг друга как можем.
И они стали есть и пить и говорить о жизни, любви и людской злобе; и они насытились и опьянели, и пошли по домам спать.
XXI
Ренгьельм проснулся на следующее утро в четыре часа оттого, что кто-то позвал его по имени. Он сел на постели и прислушался — было тихо. Он поднял занавеску и увидел серое осеннее утро, дождливое и ветреное. Он опять лег и пытался заснуть, но тщетно. Слышались такие странные голоса в ветре; они жаловались, и предостерегали, и плакали, и стонали. Он попытался думать о чем-нибудь приятном: о своем счастье. Он взял свою роль и начал учить; но выходило все только: «Да, принц!» Он вспомнил слова Фаландера и нашел, что тот отчасти прав. Он попытался вообразить, каков он будет в роли Горацио на сцене, он пытался представить себе Агнессу в роли Офелии, и он увидел в ней лицемерную интриганку, закидывающую на Гамлета сети по совету Полония. Он попытался отогнать эту картину и вместо Агнессы увидел изящную m-lle Жанетту, которая в последний раз играла Офелию в городском театре.
Тщетно старался он прогнать эти неприятные мысли и картины — они преследовали его, как комары. Когда борьба утомила его, он заснул; те же муки продолжались во сне; он отрывался от них и просыпался, засыпал опять, и повторялась та же история. К девяти часам он проснулся с криком и соскочил с кровати, будто желал скрыться от преследовавших его злых духов. Он оделся поспешно, а когда собирался обуваться, паук пробежал по полу. Он обрадовался, потому что думал, что паук обозначает счастье; он пришел даже в хорошее расположение духа и сказал себе, что не надо есть на ночь раков, если хочешь хорошо спать. Он выпил кофе и выкурил трубку, когда постучали в его дверь. Он содрогнулся, потому что боялся сегодня всякого известия, не зная сам почему; потом он вспомнил о пауке и спокойно открыл дверь.
Это была горничная Фаландера, она попросила его прийти ровно в десять часов по важному делу к господину Фаландеру.
Опять его охватил этот неописуемый страх, который мучил его в утренней дремоте. Он пытался провести как-нибудь час до десяти. Но это было невозможно. Тогда он оделся и с бьющимся сердцем поспешил к Фаландеру.
Тот уже приказал убрать свою комнату и был готов принять его. Он ласково, но необычайно серьезно поздоровался с Ренгьельмом. Тот засыпал его вопросами, но Фаландер ответил, что он не может ничего сказать до десяти часов. Ренгьельм обеспокоился и захотел узнать, не неприятное ли это известие; Фаландер сказал, что ничто не может быть неприятным, если он сумеет только правильно взглянуть на дело. И он объяснил, что многое, что кажется нам невыносимым, может быть легкопереносимо, если его не переоценивать.
Так провели время до десяти. Тут раздался тихий двукратный стук в дверь, и, когда ее тотчас же отворили, вошла Агнесса. Не глядя на присутствующих, она вынула ключ из наружной скважины и заперла дверь изнутри. Ее смущение, когда она потом обернулась и увидела двух вместо одного, длилось только одну секунду. Она сбросила ватерпруф {97} и поспешила навстречу Ренгьельму; он обнял ее и горячо прижал к груди, как будто не видел целый год.
— Ты долго отсутствовала, Агнесса!
— Долго? Что ты этим хочешь сказать?
— Мне кажется, что я не видел тебя целую вечность. У тебя сегодня такой хороший вид! Хорошо ли ты спала?
— Ты находишь, что я выгляжу лучше обыкновенного?
— Да, я нахожу это; ты такая разрумянившаяся — на щеках твоих нет ямочек! Что ж ты не здороваешься с Фаландером?
Фаландер стоял спокойно и слушал разговор, но лицо его было бело, как гипс, и казалось, что он обдумывает что-то.
— Какой у тебя утомленный вид,— сказала Агнесса и, освободившись из рук Ренгьельма, пробежала через комнату с мягкими движениями молодой кошки.