В дверь стукнули, и книжонка мгновенно исчезла под крышкой конторки, а утренняя газета заняла ее место. Фальк погрузился в чтение, когда вошла его жена.
— Садись,— сказал Фальк.
— Нет, на это у меня нет времени! Ты прочел газету?
— Нет!
— Но ты как раз ее читаешь.
— Я только что начал.
— Значит, ты прочел заметку о стихах Аренда?
— Да.
— Ну? Его ведь очень хвалили.
— Он сам написал ее.
— Это же ты сказал вчера вечером, когда читал «Серый колпачок».
— Чего тебе надо?
— Я только что встретила жену адмирала; она благодарила за приглашение и высказала удовольствие по поводу того, что встретит молодого поэта.
— Она так и сказала?
— Да.
— Гм!.. Можно, конечно, ошибиться. Я не хочу этим сказать, что я ошибся. Тебе, должно быть, опять нужны деньги?
— Опять? Когда я получала в последний раз?
— На! Но уходи! И не требуй больше ничего перед Рождеством — ты знаешь, год был плохой.
— Нет, я этого не знаю! Все говорят, что год был хороший.
— Для сельских хозяев — да, но не для страховых обществ. Прощай!
Госпожа Фальк вышла, и вошел Франц Левин, осторожно, как бы опасаясь засады.
— Что тебе надо? — спросил его Фальк.
— О, я только мимоходом — хотел пожелать тебе доброго дня.
— Это умно; я как раз хотел поговорить с тобой.
— Да что ты?
— Ты знаешь молодого Леви?
— Да, конечно!
— Прочти эту бумажку вслух!
Левин прочел вслух: «Большое пожертвование. С нередкой теперь для нашего купечества щедростью негоциант Карл-Николаус Фальк, в ознаменование годовщины счастливого брака, передал правлению детских яслей „Вифлеем“ дарственную запись на 20 000 крон, из которых половина будет выплачена тотчас же, другая же половина — после смерти благородного дарителя. Дар тем более ценен, что госпожа Фальк состоит одной из учредительниц этого человеколюбивого учреждения».
— Годится это на что-нибудь?
— Великолепно! За это ты получишь орден Вазы к Новому году.
— Ты пойдешь, значит, в правление, то есть к моей жене, с дарственной записью и деньгами, а потом найдешь молодого Леви. Понял?
— Конечно!
Фальк передал ему дарственную запись, напечатанную на пергаменте, и помеченную в ней сумму.
— Пересчитай, правильно ли ты получил?
Левин развернул пачку бумаг и широко раскрыл глаза. Это были пятьдесят больших листов литографской работы во всех цветах.
— Это деньги? — спросил он.
— Это ценные бумаги,— ответил Фальк,— тридцать акций по двести крон общества «Тритон», которые я дарю яслям «Вифлеем».
— Ага, значит, общество теперь затонет, потому что крысы покидают корабль.
— Этого я не говорил,— сказал Фальк со злым смехом.
— Но если это случится, ясли могут потребовать конкурса.
— Мне какое дело, а тебе еще меньше. Теперь о другом. Ты должен — ты знаешь, что я подразумеваю, когда говорю, что ты должен…
— Я знаю, знаю: судебный пристав, векселя; продолжай…
— Ты должен доставить Арвида к моему обеду на третий день праздников.
— Так же легко мне принести тебе три волоса из бороды великана. Видишь ли ты, как хорошо было, что я тогда весной не передал твоих слов. Разве я не говорил, что будет так?
— Ты говорил это? Молчи, черт бы тебя побрал, и делай, что я тебе говорю! Так вот какое дело. Я заметил у моей жены некоторые симптомы раскаяния. Она, должно быть, встретила мать или одну из сестер. Рождество — сентиментальная пора. Зайди к теще и поддай немного жару!
— Это неприятное поручение…
— Марш! Следующий…
Левин ушел, и его сменил магистр Нистрём, которого впустили через заднюю дверцу. Теперь исчезла утренняя газета, и опять появилась узкая книжка.
Нистрём выглядел печально; его тело уменьшилось на треть своего объема, и платье его было очень поношенное. Он покорно остановился у двери, вынул потрепанный бумажник и стал ждать.
— Готово? — спросил Фальк и заложил указательный палец в книгу.
— Готово! — ответил Нистрём и открыл бумажник.
— Номер двадцать шесть. Лейтенант Клинг; полторы тысячи крон. Уплачено?
— Не уплачено!
— Отсрочка с пеней и процентами. Посетить на дому!
— Никогда не принимает дома.
— Угрожать по почте посещением в казарме. Номер двадцать семь. Судья Дальберг — восемьсот крон. Посмотрим. Сын негоцианта, оцениваемого в тридцать пять тысяч. Подождем, если только заплатит проценты. Погляди ему в руки!
— Он никогда не платит процентов.
— Напиши ему открытку в суд. Номер двадцать восемь. Капитан Гилленборст: четыре тысячи. Вот он, паренек! Не заплачено?