Назовите мне шведское стихотворение, произведение живописи, музыки, которое было бы настолько специфически шведским, что отличалось бы от всего нешведского. Покажите мне шведское здание! Нет такого, а если и есть, то оно или плохо, или сделано по иностранному образцу.
Мне кажется, я не преувеличу, если скажу, что шведская нация — недаровитая, высокомерная, рабская, завистливая и грубая нация. И поэтому она идет навстречу своей гибели большими шагами.
Теперь в зале поднялся шум. Можно было разобрать сквозь гул отдельные крики: «Карл XII! Карл XII!»
— Милостивые государи, Карл XII умер; пусть спит он до следующего юбилейного празднества. Ему мы должны быть более всего благодарны за нашу денационализацию, и поэтому я попрошу присутствующих провозгласить вместе со мной четырехкратное «ура». Милостивые государи, да здравствует Карл XII!
— Позволю себе призвать собрание к порядку! — закричал председатель.
— Можно ли выдумать для какой-нибудь нации большую глупость, чем перенять у иностранцев стихосложение? Какие волы способны ходить тысячу шестьсот лет за плугом, не умудрившись сочинить песню! Но вот заявился весельчак из придворных Карла XI и уничтожил все дело денационализации {107}. Раньше писали по-немецки, теперь должны были писать по-шведски, поэтому я попрошу воскликнуть вместе со мной: «Долой глупую собаку Георга Стьернгьельма!»
(«Как его звать?» — «Эдвард Стьернстрем!» Председатель ударяет молотком по столу. Беспорядок. «Довольно! Долой изменника! Он издевается над нами!»)
— Шведская нация может только орать и драться, это я вижу. И так как я не могу продолжать, чтобы перейти к правительству и королевским оброчным статьям, то я хотел бы только сказать, что те раболепные болваны, которых я слышал сегодня здесь, созрели для абсолютизма. И вы получите его! Положитесь на это! Вы получите абсолютизм!
Толчок сзади выбросил эти слова из глотки оратора, державшегося за стол.
— И неблагодарное племя, не желающее слушать правды… («Вон его! Разорвать на клочья!»)
Оле сбросили с эстрады; но и в последний момент он кричал как безумный, в то время как на него сыпались толчки и удары:
— Да здравствует Карл XII! Долой Георга Стьернгьельма!
Оле и Фальк встретились на улице.
— С чего это ты? — спросил Фальк.— С ума ты сошел, что ли?
— Да, мне кажется, что так! Я почти шесть лет учил эту речь, я до последней точки знал, что скажу; но когда я выступил и увидел эти глаза, все лопнуло; вся моя искусная система доказательств рухнула, как леса; я почувствовал, что почва опускается у меня под ногами, и все мысли перепутались. Что, это было очень безумно?
— Да, плохо, и газеты на тебя набросятся.
— Это печально! А мне казалось, что все так ясно. Но все же хорошо было задать им разок встрепку.
— Ты таким образом вредишь своему делу; теперь тебе никогда больше нельзя будет говорить!
Оле вздохнул.
— На что, ради бога, понадобился тебе Карл XII? Это было хуже всего.
— Не спрашивай меня! Не знаю!
— Любишь ли ты еще рабочего? — продолжал Фальк.
— Мне жаль, что он дает авантюристам обманывать себя, и я никогда не брошу его дела, ибо дело его великий вопрос ближайшего будущего, и вся ваша политика в сравнении с ним не стоит ни гроша.
Оле и Фальк спустились по улицам и потом опять вернулись в старый город, где зашли в кафе.
Было теперь между девятью и десятью часами, и кафе было пусто. Только один-единственный гость сидел около стойки. Он читал вслух девушке, сидевшей рядом с ним за шитьем. Все это выглядело очень мило и уютно, но, должно быть, произвело сильное впечатление на Фалька, потому что он взволнованно задвигался и выражение его лица изменилось.
— Селлен! Ты здесь! Добрый вечер, Бэда! — сказал Фальк, подавая руку девушке с искусственной сердечностью, обычно так чуждой ему.
— А, брат Фальк! — сказал Селлен.— И ты здесь бываешь? Я так и думал, что что-нибудь произошло, так как мы очень редко встречаемся в Красной комнате.
Фальк и Бэда обменялись взглядами. Молодая девушка выглядела очень изящно для своего положения: тонкое интеллигентное лицо, тронутое каким-то горем; стройная фигура с целомудренной игрой линий; глаза немножко сходились кверху, как бы ожидая какого-то несчастья с неба; но так они могли выражать все, чего хотел мгновенный каприз.