— С-с! — зашептал длинный.— Ты один?
Фальк был и приятно и неприятно поражен посещением.
— Я даже совсем один; рыжий уехал!
— Ну, так пойдем с нами поесть.
Против этого Фальк не мог возразить ничего; он запер бюро и последовал за обоими в ближайший кабачок, где они сели в самый темный угол.
— Смотри, это водка! — сказал толстый, и его угасший взор загорелся при виде бутылки.
Но Фальк, пошедший только затем, чтобы найти участие и утешение, не обратил должного внимания на предложенную благодать.
— Я давно не чувствовал себя таким несчастным! — сказал он.
— Возьми себе бутерброд с селедкой,— сказал длинный.— Мы возьмем тминного супа! Сс!.. Официант!
— Можете ли вы дать мне хороший совет? — попытался еще раз Фальк.— Мне больше невыносимо у рыжего, и я должен…
— Человек, сухарей! Пей, Фальк, и не болтай глупостей!
Как будто яд разлился по его жилам, потому что он не имел привычки пить утром крепкие напитки; он почувствовал странное удовольствие от запаха пищи, жужжания мух и аромата полусгнившего букета цветов, стоявшего около грязного прибора. Даже плохое общество с его несвежим бельем и нечесаными физиономиями висельников так гармонировало с его собственным унижением, что он почувствовал дикую радость.
— Мы были вчера в Юргордене {111} и выпили,— сказал толстый, чтобы воскресить в воспоминании прошлые наслаждения.
Против этого Фальк не мог ничего возразить, и мысли его тотчас же пошли по другому направлению.
— Как хорошо иметь свободное утро! — сказал длинный, игравший роль соблазнителя.
— Да, хорошо,— отвечал Фальк и как бы хотел измерить свою свободу взглядом, но увидел в окно только пожарную лестницу и мусорный ящик на дворе, куда доходили лишь слабые отблески летнего неба.
— Пол-литра! Так! Ага! Ну, что с «Тритоном»? Ха-ха-ха!
— Не смейся,— сказал Фальк.— Немало бедняков пострадает при этом.
— Какие бедняки? Бедные капиталисты? Разве ты жалеешь тех, кто не работает, а живет от своих денег? Нет, милый, у тебя все еще предрассудки! В «Горнисе» {112} есть веселый рассказец о коммерсанте, который подарил детским яслям «Вифлеем» двадцать тысяч крон и за это получил орден Вазы; но выяснилось, что это были акции «Тритона», и теперь яслям приходится объявлять конкурс. Разве это не великолепно! Актив состоял из двадцати пяти колыбелек {113} и портрета работы неизвестного художника! Ведь это прекрасно! Портрет оценили в пять крон! Разве это не великолепно? Ха-ха-ха!
Фальк почувствовал себя неприятно задетым этими сведениями, которые были ему известны лучше, чем кому-либо другому.
— Видел ли ты, как «Красная шапочка» разоблачила этого шарлатана Шенстрема, который на Рождество издал свои жалкие стихотворения? — сказал толстый.— Право, редкое было удовольствие прочесть об этом негодяе правдивое слово. Я несколько раз отделывал его в «Медном змие» так, что только свистело.
— Да, но ты был несколько несправедлив к нему; его стихи были не так плохи,— сказал длинный.
— Плохи? Они были много хуже моих, а их «Серый колпачок» тоже разделал,— ты помнишь?
— À propos, Фальк! Был ли ты в Юргорденском театре? — спросил длинный.
— Нет!
— Жаль! Там картавит {114} лундгольмская шайка разбойников. Вот дерзкий болван, этот директор! Он не послал «Медному змию» билетов, а когда мы пришли в театр, он выгнал нас. За это ему воздастся! Не проберешь ли и ты эту собаку? Вот тебе бумага и карандаш. Я написал: «Театр и музыка. Юргорденский театр». Теперь пиши ты!
— Но я не видел его труппы!
— Ну так что ж! Разве ты никогда еще не писал о чем-нибудь, чего ты не видел?
— Нет, я этого не делал! Я разоблачал шарлатанство, но никогда не нападал на невинных; я его труппу не знаю.
— Ах, она жалка! Это один сброд! — подтвердил толстый.— Навостри перо и уколи его в пятку, как ты умеешь.
— Почему вы сами не уколете? — спросил Фальк.
— Потому что наборщики знают нашу руку, а они по вечерам изображают там народ. Впрочем, Лундгольм такой дикарь, что он наверно бросится в редакцию; тогда можно будет сунуть ему под нос, что это письмо из публики. Так, Фальк сейчас напишет о театре, а я займусь музыкой. На прошлой неделе был духовный концерт. Как фамилия-то — Добри?