— Это мы можем взглянуть,— сказал толстый редактор «Медного змия» и снял пачку газет с прилавка.
— Вот тебе вся программа, да, кажется, здесь есть и рецензия!
Фальк не мог скрыть улыбки:
— Не может же рецензия появиться в тот же день, что и объявление!
— Конечно может! Но этого не нужно, я сам отрецензирую французскую сволочь. Займись-ка литературой, толстенный!
— Разве издатели посылают книги «Медному змию»? — спросил Фальк.
— Ты с ума сошел?
— Неужели же вы их сами покупаете из-за одного удовольствия писать рецензии?
— Покупаем? Желторотый! Выпей-ка еще рюмку да гляди веселей, тогда ты получишь котлету!
— Может быть, вы вовсе не читаете книг, о которых пишете?
— У кого есть время читать книги? Не довольно ли того, что о них пишут? Читают газеты, и то хорошо! Впрочем, принцип наш — разделывать всех.
— Но ведь это глупый принцип.
— Ничуть! Этим привлекаешь на свою сторону всех врагов и завистников автора, и тогда большинство на твоей стороне. Безразличные охотнее читают порицание, чем похвалу! Есть что-то приятное и утешительное для неизвестного, когда он видит, как тернист путь славы. Не так ли?
— Да, но вести такую игру с судьбами людей…
— О, это хорошо и в старости и в молодости. Я знаю это, так как в моей молодости меня встречали только руганью!
— Да, но вы вводите в заблуждение публику.
— Публика не хочет иметь суждения, публика хочет только удовлетворить свою страсть. Если я хвалю твоего врага, то ты извиваешься, как червь, и говоришь, что я сужу неверно; если хвалю твоего друга, то ты говоришь, что я сужу верно. Раскритикуй-ка последнюю пьесу драматического театра, только что появившуюся в печати.
— Уверен ли ты, что она вышла в свет?
— Да, конечно! Ты можешь всегда сказать, что в ней слишком мало действия, ибо публика привыкла, чтобы это говорили; потом ты можешь посмеяться над «хорошим языком»; а потом можешь накинуться на театральную дирекцию за то, что она приняла эту пьесу; скажи также о том, что нравственное содержание — сомнительно, ибо это можно сказать обо всем; но не говори об исполнении: «Это мы по недостатку места откладываем до следующего раза».
— Кто несчастный, написавший эту пьесу? — спросил Фальк.
— Это еще неизвестно!
— Подумайте же о его родителях и семье, которые могут прочесть эти слова, может быть, в высшей мере несправедливые!
— Ах, какое им дело до «Медного змия»? Будь уверен, они уже знают, что обыкновенно бывает в «Медном змие»!
— Неужели у вас нет совести?
— А у почтеннейшей публики, которая нас содержит, есть совесть? Как бы мы жили, если бы она не содержала нас? Хочешь прослушать отрывок о современном состоянии литературы, написанный мною; не так глупо, можешь поверить. Этот отрывок со мной. Но сперва надо спросить портеру. Человек! Сс!.. Теперь ты услышишь кое-что. Можешь извлечь из этого пользу, если хочешь.
«Давно уже эти жалобы слышатся на шведской стихотворной фабрике; вой, могущий довести до отчаяния; большие, длинные, малые воют, как коты в марте! Они хотят привлечь интерес острым малокровием и полипами, если не могут иначе! С чахоткой они уже не рискуют появляться, это слишком старо. И при этом у них широкие спины, как у лошадей пивовара, и красные рожи, как у виноделов. Один жалуется на неверность женщин, в то время как испытал только платную верность проститутки; другой поет, что у него нет золота, есть только лира,— каков лжец! У него пять тысяч крон ренты и наследственное право на кресло в Шведской академии! А этот неверный, циничный насмешник, не могущий открыть рта, не выдыхая своего нечистого духа,— он болтает одни богохульства. Им бы писать для кондитеров по двенадцати эре за дюйм, а не обременять своим стихотворством издателей, рецензентов и типографов. О чем они пишут? Ни о чем, то есть о себе самих. Неприлично говорить о себе, но прилично писать. На что они жалуются? На свою неспособность добиться успеха? Успех! Вот слово! Взялись ли они хоть раз за дело обездоленных; если так, то им можно было бы простить их грехи; но они этого не делали; поэтому они медь гремящая — нет, звенящий чугун и лопнувший бубенчик шута, ибо у них не было любви ни к чему, кроме ближайшего издания истории литературы, к Шведской академии и к самим себе». Это горько! А?
— Это несправедливо, думается мне! — сказал Фальк.
— Мне кажется, что это выразительно,— сказал толстяк.— Ты должен сознаться, что это хорошо написано. Не так ли? У этого длинного перо, которое может пронзить подошву.