— Молчите теперь, дети, и пишите, тогда вы после получите кофе с коньяком.
И они писали о достоинствах и недостатках людей и разбивали сердца, как разбивают яйца.
Фальк почувствовал необходимость в чистом воздухе; он отворил окно на двор; но это был узкий темный двор, в котором чувствуешь себя, как в гробу, и видишь четырехугольник неба только запрокинув голову. Он постарался вдохнуть запах сирени, стоявшей на столе, но она распространяла только вонь гниения; еще раз попытался он увидеть в окно что-нибудь, что не внушало бы ему отвращения; но увидел только пустой мусорный ящик, стоявший, как гроб. Он пустил свои мысли вверх по пожарной лестнице, которая, казалось, вела прямо в синее небо от грязи, вони и смрада; но не было на ней ангелов, и вверху не было видно приветливого лица — только пустынное голубое ничто. Фальк взял перо и стал оттушевывать буквы надписи «театр», когда сильная рука схватила его за плечо и твердый голос сказал:
— Пойдем со мной, мне надо поговорить с тобой!
Фальк поднял глаза, пораженный и пристыженный.
Борг стоял рядом с ним и, казалось, не хотел его отпустить.
— Позвольте познакомить…— начал Фальк.
— Нет, не надо,— прервал его Борг,— я не желаю знакомства с водочными литераторами. Пойдем!
И он потянул Фалька к двери.
— Где твоя шляпа? Здесь? Идем!
Они вышли на улицу. Борг взял его под руку и провел до ближайшей площади; там он увлек его в магазин мореходных принадлежностей и купил пару парусиновых туфель; потом через шлюз провел его в гавань; там привязанный баркас был готов к отплытию; на баркасе сидел молодой Леви, изучал латинскую грамматику и ел бутерброд.
— Вот,— сказал Борг,— видишь баркас «Урия»; это уродливое имя, но у него хороший ход, и он застрахован в «Тритоне»; вот сидит капитан — жиденок Исаак — и зубрит латинскую грамматику: идиот хочет стать студентом, а теперь он на лето домашним учителем, и мы едем в наше имение в Немдё {115}. Все на борт! Не противоречь! Готово? Отчаливай!
XXVI
Кандидат Борг — журналисту Струве.
Старый пасквилянт!
Так как я вполне уверен, что ни ты, ни Левин не уплатили срочных взносов по нашей ссуде из банка сапожников, то я шлю при сем вексель для новой ссуды из банка архитекторов. То, что не уйдет на срочные взносы, разделите по-христиански; мою часть прошу выслать с пароходом в Даларё, откуда я ее возьму.
Брат Фальк уже с месяц на моем попечении, и, думается мне, он находится на пути к исправлению. Ты помнишь, что он покинул нас тотчас же после реферата Оле и, вместо того чтобы воспользоваться связями брата, ушел в «Рабочее знамя», где его оскорбляли за пятьдесят крон в месяц.
Но тамошний воздух свободы, должно быть, подействовал на него деморализующе, ибо он стал избегать людей и плохо одеваться. Но я в то время следил за ним через посредство той шлюхи Бэды, а когда я нашел, что он созрел для разрыва с коммунарами, я взял его.
Я нашел его в кабачке «Под звездой» в обществе двух пасквилянтов, с которыми он пил водку,— думается мне, они что-то писали там. Его положение было скверно, как сказали бы вы.
Как тебе известно, я гляжу на людей с абсолютным равнодушием; я беру их, как геологические объекты, как минералы; одни кристаллизуются по одной системе, другие — по другой; почему они это делают, зависит от законов и обстоятельств, по отношению к которым мы должны быть равнодушными; я не плачу о том, что полевой шпат не тверд, как горный хрусталь.
Поэтому я не могу назвать грустным и положение Фалька; оно просто было продуктом его собственного темперамента (сердца, как говорите вы) плюс тех обстоятельств, которые вызвал его темперамент.
Он все-таки был несколько «down», когда я нашел его. Я взял его на борт, и он держался спокойно. Но как раз когда мы отчалили, он обернулся и увидел, что на берегу стоит Бэда и кивает; не знаю, как она туда попала. Тогда наш малый с ума спятил. «Я хочу на берег»,— кричал он и грозился спрыгнуть вводу. Я схватил его за плечи, засунул в каюту и запер дверь.
Когда мы шли мимо Ваксхольма, я опустил два письма в ящик; одно — к редактору «Рабочего знамени» с просьбой извинить отсутствие Фалька, другое — к его хозяйке с просьбой выслать его платье.
Между тем он стал благоразумнее, и когда увидел море и шхеры, начал сентиментально болтать всякую чепуху: он говорил, что не надеялся увидеть еще когда-нибудь зеленую Божью (!) землю и т. п.
Но потом в нем проснулось нечто вроде совести. Ему казалось, что он не имеет права быть счастливым и отдыхать от труда, когда так много несчастных людей; ему казалось, что он нарушил свои обязанности по отношению к негодяю из «Рабочего знамени», и он захотел вернуться. Когда я пытался изобразить ему весь ужас его последних дней, он объявил мне, что долг людей — страдать друг за друга и трудиться. Это убеждение приняло у него религиозный характер, который я, однако, выгнал теперь из него сельтерской водой и солеными ваннами. Малый казался совершенно разбитым, и мне стоило большого труда починить его, ибо психику и физическую сторону было трудно лечить отдельно.