Иногда поздно ночью или рано утром, когда темно и холодно, услышав чьи-то шаги, не понимаешь, приснилось тебе это или нет, и сердце замирает от страха. Ты гадаешь, не вернулся ли один из них за тобой.
Я бежал мимо них всех, потом просто шел. Я не был настолько наивен, чтобы предполагать, что убегаю от чего-то, или что то, от чего я бегу, это я сам. Глупости! Это было бы такой ханжеской, своекорыстной, узколобой, жалкой глупостью. Нет, я не был настолько глуп. На один очень краткий миг мне показалось, что я бегу к чему-то. Я не знал, что это. Милосердие, прощение, отпущение грехов. Мир? Но потом я отбросил этот вариант, ведь движение к чему-то одновременно означает движение от чего-то. Логическое следствие. Нельзя двигаться от пустоты. Кэтрин рассмеялась бы и сказала, что человек с таким поверхностным мышлением не способен на подобную глубину. Кухонная философия не нашла места во мне — ни в моем сердце, ни в моей жизни. Люди вроде нас не могли позволить себе роскошь философствования. Мы делали правильное дело. Мы это знали. Мы знали это так хорошо, что не было нужды подвергать сомнению природу нашей правоты.
Я бежал мимо людей, которых мы засовывали в мешки, нумеровали и складывали рядами. Мы спрыскивали их лавандой, пытаясь заглушить смрад, пока они разлагались у нас на глазах. Этот смрад проникал в тебя, коварный и непрощающий. Я все еще ношу этот смрад в своих порах, волосах, нервах и жилах, синапсах и мышцах — смрад, который стал частью моих ноздрей. Я буду ощущать его вечно. В конце концов этот смрад стал альфой и омегой.
Я знаю, что кто-нибудь обнаружит меня через три дня после моей смерти, и я буду смердеть точно так же.
Я вырываюсь из прошлого в нынешний день, и мертвые следуют за мной. Я видел их лица и слышал их голоса, и я понимаю, что буду нести этот груз до конца жизни. И если Кэтрин была права, я пронесу его в свою следующую жизнь, и еще в одну, и так далее…
Нас одурачили, как простофиль, которыми мы и были.
Мы так сильно верили во все это, что даже готовы были ради этого убивать.
Этим мы и занимались. Когда война закончилась, мы верили, что все это прекратится: оружие, наркотики, убийства, неуемная жадность, растление, коварная ложь, достойная Макиавелли. Но этого не произошло. Ничто не остановилось. Мы покинули Никарагуа, а оно приехало с нами.
И что она мне сказала? Кэтрин Шеридан сказала:
— Я не могу больше жить в мире, который слеп и темен. Который не видит, что мы натворили. Апатия — это не то решение, которое меня устраивает, Джон. Понимаешь? Ты согласен со мной, верно?
Так мы привезли священное чудовище домой, и оно было достаточно велико, чтобы сожрать нас всех.
ГЛАВА 45
— Давайте прогуляемся, — сказал Роби. Он стоял на тротуаре и смотрел на Миллера.
— Куда? — спросил Миллер.
— Туда, — ответил Роби и повернулся к Миллеру спиной.
Они пошли по Нью-Джерси-авеню. Роби шел быстро, и Миллеру пришлось постараться, чтобы не отстать.
— Куда мы идем? — спросил он, понимая, что на этот вопрос ему не ответят.
— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Роберт Макнамара?
— Макнамара? — спросил Миллер. — Нет. А должен был?
Роби пожал плечами и сунул руки в карманы пальто.
— Сначала он работал в Управлении национальной безопасности, потом стал первым директором компании «Форд Моторз», который не был членом семьи Фордов. Министр обороны с шестьдесят первого по шестьдесят восьмой год. Он знал очень много о тайных операциях и военных действиях во время войны во Вьетнаме. Работал с Кеннеди до шестьдесят третьего года, потом с Джонсоном до шестьдесят восьмого. — Роби посмотрел на Миллера, который по-прежнему пытался от него не отставать. — Вы знаете, какой урок вынес Макнамара из тех лет?
Миллер покачал головой.
— Он понял, что нельзя контролировать другое государство с помощью оружия.
Миллер промолчал.
— И знаете, куда он подался, когда к власти пришел Никсон?
— Понятия не имею.
— Стал президентом Мирового банка. Занялся программой, которая предполагала контроль финансов максимального количества стран третьего мира. Выдал займов в первые пять лет президентства Никсона на сумму семьсот восемьдесят миллионов долларов. Он доказал Никсону, а потом Форду и Картеру, что в этом есть своя логика и последовательность…