— Тебе нужно чувство равновесия, — сказал он и улыбнулся.
Я решил, что ему где-то сорок пять-пятьдесят лет, но позже он мне рассказал, что в 1967 году улетел во Вьетнам совсем молодым.
— В шестьдесят седьмом мне было всего двадцать, я был моложе, чем ты сейчас.
Дэннис родился в 1947 году. Когда я познакомился с ним в апреле 1981 года, ему было тридцать четыре года. То, что он, казалось, был намного старше, пугало меня. Словно в его шкуру запихнули три-четыре жизни.
— Я мог бы рассказать тебе о том, что видел, но не хочу, — сказал он. — Тебе лучше не слышать об этом, поверь.
Я посмотрел на него, удивленно приподняв брови.
Дэннис улыбнулся.
— Теперь ты скажешь, что хочешь услышать все эти истории, верно? Ты хочешь услышать обо всех ужасах, свидетелем которых я был, ведь это поможет тебе в перспективе. Ты ведь хочешь сказать именно это, не так ли?
Он не дал мне времени ответить.
— Я не буду рассказывать тебе все это дерьмо, — продолжал он, — но скажу одну вещь. То, что я видел там… — Он кивком указал в сторону, словно за границами Лэнгли начинался странный, неизведанный мир. — Там царит настоящее безумие, — тихо сказал он, передавая прописные истины от одного поколения другому. — Там начинается мир, частью которого ты ни за что не захочешь стать. Ты не захочешь, чтобы твои дети жили в мире, который создается сейчас. Людям глубоко наплевать на планету. Они чихать хотели на все, кроме денег, секса и наркотиков, и снова денег и секса. Люди должны проснуться, понимаешь? Но с телевизором или с чем угодно другим, что помогает им держать мозг отключенным, они не откроют глаза и не увидят, что за чертовщина творится вокруг. Ты понимаешь, о чем я?
Я кивнул.
— Да черта с два, — сказал он.
Мы сидели в пристройке, прилегавшей к основной группе корпусов. Я смотрел, как за окном ходят люди.
— Ты — часть всего этого, друг мой, — сказал Дэннис Пауэрс. — Пока ты не узнаешь, что люди могут творить друг с другом… черт, ты даже не представляешь…
Я молчал.
— Представь, я дам тебе пушку, — сказал Дэннис. — Я дам тебе пушку и отправлю куда-нибудь в двадцатые годы, ладно? Ты где-то в Европе — в Австрии или в Германии. Я показываю тебе бар в одном городке и говорю, что там у стойки сидит такой-то человек и пьет пиво. Я велю тебе войти и прострелить этому ублюдку голову на виду у всех. — Дэннис сделал паузу и посмотрел на меня. — Я говорю, что ты должен это сделать, и ты идешь и делаешь, верно?
Я нервно рассмеялся.
— Нет, — возразил я. — Я этого не сделал бы.
— Тогда я говорю тебе, что этого человека, сидящего в баре, зовут Адольф Гитлер. Ты заходишь и видишь, что он сидит и пьет пиво. У тебя в кармане лежит пистолет тридцать восьмого калибра. И что ты будешь делать?
Я улыбнулся и кивнул.
— Я подойду и пристрелю его.
— Без вопросов?
Я снова кивнул.
— Без вопросов.
— Почему?
Это было очевидно.
— Если я убью Адольфа Гитлера, двадцать-тридцать миллионов человек останутся живы, — ответил я.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
Пауэрс медленно кивнул.
— Ладно, значит, для этого дела у нас появился критерий. Адольф Гитлер не вызывает сомнений, верно? А Сталин? Что с ним?
— Тоже без вопросов.
— Чингисхан, Калигула, Нерон, кайзер Вильгельм?
— Да. Всех их, я полагаю.
— А Черчилля?
— Уинстона Черчилля? Нет, конечно, нет, — ответил я.
— В четырнадцатом году его прозвали Белфастским Мясником, — сказал Пауэрс. — Он разместил в Ольстере третью эскадру. Он ввел военные корабли в гавань и приказал открыть огонь по городу.
Я покачал головой.
— Однако он совершил намного больше хороших поступков, чем плохих.
— То есть ты хочешь сказать, что мы должны рассматривать поступки таких людей с точки зрения исторической перспективы и только потом оценивать, чего они совершили больше — плохого или хорошего. И если они совершили больше плохого…