Когда все закончилось, когда включилось освещение, а проектор перестал жужжать, Дэннис Пауэрс повернулся на стуле и долго молча смотрел на меня.
— Из этих фильмов можно заключить, что на планете есть места, куда лучше не соваться. — Он зажег очередную сигарету. — Здесь ситуация огромной сложности, о которой никто не подозревает. Эта страна не так важна, но в некотором смысле она важнее Польши в тридцать девятом году.
— Польши? — переспросил я.
— Я имею в виду союзников и державы Оси в тридцать девятом году. Было договорено, что Гитлер не нападет на Польшу, но он поступил иначе. Это то, что видел мир, то, что он знал. До этого были другие попытки захвата территории. Гитлер работал над этим уже в тридцать седьмом и тридцать восьмом. Черчилль был знаком с ним задолго до этого, еще в тридцать первом, а то и раньше, когда был первым лордом Адмиралтейства. Он знал, на что способен этот психованный нацистский выскочка. И несмотря на его протесты, несмотря на все, что он говорил, никто ничего не замечал до тех пор, пока Гитлер в тридцать девятом не двинулся на Польшу.
— И как это связано…
— Это не Польша, — согласился Пауэрс. — Гватемала может стать аналогом Польши здесь, на границе с Мексикой. Если кто-то нападет на Гватемалу, у нас не будет сомнений в том, что следует предпринять по этому поводу. А это место далеко от Мексики, и этого расстояния вполне достаточно, чтобы мы не беспокоились.
— Профилактика лучше лечения, — сказал я.
Пауэрс покачал головой.
— Тут лечение не поможет, друг мой. Поэтому остается только профилактика. Тридцать лет холодной войны убедительно доказали, что лекарства от этого нет. Ты либо предпринимаешь что-то, прежде чем это начинается, либо смотришь, как оно разрастается подобно раку. Как только эта штука укоренится в культуре, ничего поделать уже нельзя. Это болезнь. Медленная, коварная, неумолимая. Как вирус. Она ратует за равенство, за культурную и социальную силу. Это всего лишь повод для нескольких избранных убрать противников, прибегнув к средствам, которые ты сегодня видел на экране. Это происходит приблизительно в двух тысячах километров от того места, где мы сидим. И это происходит с людьми, которые никогда не соглашались на такую судьбу. — Он затянулся сигаретой. Пепел упал на пиджак, но он не обратил на это внимания. — Существует очень мало людей, которые могут иметь дело с подобными вещами. Очень мало людей, которые могут посмотреть на это и понять, что перед ними. Кэтрин видела это. Она сидела здесь, как и ты, и смотрела. Еще до окончания первой пленки она решила уйти. — Пауэрс сухо рассмеялся. — Насколько я могу судить, она хотела предпринять что-то задолго до того, как попала сюда. У нее просто не было четкой цели.
Пауэрс ожидал, что я закидаю его вопросами. Важными вопросами, на которые сложно найти ответ. Но я молчал.
— Хочешь знать, почему ты? — спросил он, вероятно, прочитав этот вопрос в моих глазах.
Я пожал плечами.
— Расскажите.
— Семьи нет. Высокий уровень интеллекта. Никаких связей с коммунистами. Ты одиночка. У тебя никогда не было связи с женщиной, которая хоть что-то значила бы для тебя. Твои политические взгляды размыты. Ты стремишься заниматься важным и полезным делом, но понятия не имеешь, чем именно. Это все, остальные причины не важны.
— Не важны? — спросил я. — Какие же причины могут быть не важны?
Он махнул рукой. Казалось, его нисколько не тронули фильмы, которые мы смотрели. Он вел себя непринужденно, и это не выглядело фальшивым. Меня раздражали его самоуверенность и выдержка.
— Так что ты думаешь? — спросил он.
— О чем?
— О том, что видел. О нашем разговоре. О том, что говорила Кэтрин. О том, чтобы изменить то, что там происходит.
— Вы спрашиваете, что я думаю об этом в целом или о том, что лично я должен предпринять по этому поводу?
— И то и другое.
— В целом? Боже, я не знаю! С этим надо что-то делать. А как рассматривается это дело? Как еще один Вьетнам?
Пауэрс рассмеялся.
— О чем ты говоришь?
— Ну, не знаю… Правительство…
— Правительство людей для людей. Не об этом ли написано в Конституции и Билле о правах? Что-то вроде того, верно?