— Я не говорю о себе, я говорю о правительстве, Белом доме, президенте…
— То, о чем они думают, неважно, — сказал Пауэрс. — По крайней мере, это не важнее того, что думаем я или ты. Те люди только в сенате и конгрессе. Черт, Рейган попал в Белый дом, потому что мы его туда посадили! Ты должен научиться смотреть на подобные вещи так, словно они зависят от тебя. Наше общество в беде, потому что каждый считает, что его все это не касается. Люди ходят на работу и считают, что она всегда будет ждать их. Они возвращаются домой. Жена готовит ужин, дети играют во дворе, они смотрят телевизор… Они просто сидят, хотя мир на грани того, чтобы взлететь на воздух, и думают, что кто-то пойдет и все исправит, что правительство, Белый дом, президент Соединенных Штатов знают, что нужно сделать, чтобы все было хорошо. Так вот что я тебе скажу, Джон Роби. Президент не знает, что нужно делать. Он просто видит картину целиком. Он видит распространение коммунизма как реальную угрозу…
— Вы же не думаете, будто я поверю, что президент Соединенных Штатов всерьез считает, что я смогу повлиять на происходящее?
Пауэрс покачал головой.
— Президент Соединенных Штатов даже не знает о тебе. Как он не был знаком ни с кем из ребят, которые отправлялись во Вьетнам, в Корею или высадились возле Дюнкерка. Мы маленькие люди, Джон, всегда такими были и такими останемся. Мы никогда не станем генералами, адмиралами или еще кем-то. Но знаешь что? Не генералы с адмиралами выигрывают войны. Маленькие люди, сотни тысяч таких людей — вот кто выигрывает войны. Кэтрин понимает, что…
— Довольно о Кэтрин, ладно? Что вы заладили? Боже, я ее едва знаю…
— А она считает, что знает тебя, и именно тебя она попросила себе в напарники. Я уверен, что она попросила об этом по какой-то причине.
— И что же это за причина?
— Равновесие.
Я нахмурился, покачал головой и усмехнулся.
— Так вы говорили, а не она.
Пауэрс улыбнулся.
— Она сказала это первая. Именно она посоветовала нам потратить на тебя чуть больше сил и времени. Она сказала, что из всех людей, которых она здесь встречала, в тебе больше всего равновесия.
— И что это значит, черт побери?
— У тебя лучшие перспективы, чем у большинства. Ты старше своего возраста. Она сказала, что ты можешь посмотреть и увидеть суть, а не внешнюю оболочку…
— Как-то это очень эзотерично, вы не считаете?
— Чего ты хочешь от меня, Джон? Чего, черт подери, ты от меня хочешь? Ты тут, потому что сам этого захотел. Лоуренс Мэттьюз общался с тобой и рассказал кое-что о том, чем мы здесь занимаемся. Это Центральное разведывательное управление. Это сердце Америки, где все, что ты прочел в Конституции и Билле о правах, поддерживается в реальности. Именно здесь люди, которые ничего не могут поделать с ситуацией, в которой очутились, имеют шанс что-то изменить. Ты понимаешь, о чем я? И если ты не хочешь принимать в этом участие, если считаешь, что совершил ошибку, согласившись прийти и поговорить об этом…
— Я так не считаю, — прервал его я.
У меня был свой мотив. Пауэрс, как и Кэтрин, поймет, что случилось, намного позже. Но к тому времени месяцы, проведенные в Лэнгли, останутся позади. Разговоры с Дэннисом Пауэрсом и Лоуренсом Мэттьюзом будут настолько несущественными, что о них никто и не вспомнит.
— Я пришел сюда, потому что мне было интересно, — сказал я. — Я пришел в Лэнгли, потому что Лоуренс сказал, что наши разговоры могут быть чем-то большим, чем просто разговорами, что я мог бы сделать нечто стоящее. Поэтому я пришел сюда и остался, Дэннис. То, что я до сих пор здесь, несмотря на разговоры об убийствах, несмотря на эти ужасные фильмы о преступлениях, которые совершаются за две тысячи километров отсюда… — Я улыбнулся. — Это все, что вам нужно знать.
На несколько секунд воцарилась тишина.
— А вы? — спросил я.
Пауэрс рассмеялся.
— Я? Почему тебя это интересует?
— Просто интересно, Дэннис. Интересно, почему вы здесь.
— До прихода сюда я был словно загипнотизированный, — ответил он. — Как будто находился внутри какой-то защитной сферы неведения. Некоторым моим идеалам пришлось несладко. Меня заставили взглянуть на вещи, на которые обычно не обращают внимания. Казалось, мне несказанно повезло и однажды я смогу узнать правду. — Пауэрс откашлялся и на секунду задумался. — Не могу сказать, что я об этом просил. Я не хотел, чтобы мой взгляд на мир перевернулся. Я этого не просил, но я это получил. И похоже, что стоит разок увидеть правду… — Он поднял на меня глаза. — Помнится, Эйнштейн как-то сказал, что разум, горизонты которого однажды были расширены некоей идеей, уже никогда не сможет вернуться в былые рамки. — Пауэрс на секунду закрыл глаза. — Я знал, что происходят вещи, которые я не до конца понимаю, — сказал он. — В то же время мне казалось, что я должен понять их. Не было никого, к кому я мог бы обратиться и сказать: «Парень, как тебе все это? Это все происходит на самом деле? Неужели это настоящая жизнь, или Бог пытается неудачно подшутить над нами?»