— Я полировал куски дерева.
— Он…
— Он заставил меня очищать и полировать небольшие куски дерева. Красное дерево, тиковое дерево, черный орех. Все разной формы и с разными свойствами. Каждый день мы несколько часов сидели и занимались этим.
— Зачем?
— Ты знаешь что-нибудь об орхидеях?
Кэтрин покачала головой.
— Моя мать любила орхидеи. Она хотела построить теплицу и выращивать орхидеи. Одна разновидность орхидей нравилась ей больше всего. Я не помню, как она называлась, но цветок напоминал лицо ребенка. Мой отец создал изображение этого цветка из кусочков дерева и поместил его в центре крышки ее гроба.
Я посмотрел на Кэтрин.
Ее улыбка померкла.
— Отец заставил тебя помочь ему сделать ее гроб?
— Да. Он был плотником и не хотел, чтобы гроб делал кто-то другой.
— И ты не знал, что происходит?
— Поначалу нет. Сначала я думал, что он делает дверь для шкафчика или еще для чего-то, но когда мы закончили орхидею и он поместил ее в центре этого… Боже, Кэтрин, ты даже не представляешь… Он рассказал, что делать дальше, и, пока он был наверху с матерью, я работал в подвале. Меня удивлял размер этой штуки. Она была такой большой. Я сначала не понимал, для чего это нужно…
Я почувствовал, как внутри все сжалось, паника захлестнула меня. Мне нужно было передохнуть, остановиться на секунду, собраться с мыслями, сохранить хотя бы подобие объективного взгляда на вещи.
— Он… он строил гроб для двоих, — тихо сказал я.
— Что?
— Для двоих. Он строил гроб для двоих. Поздно ночью в четверг тринадцатого сентября он пошел в комнату матери, взял шприц и наполнил его морфием. Он сделал матери укол и лег рядом. И так лежал, пока она не умерла. Он одел ее в подвенечное платье, отнес в подвал и положил в гроб. Он просидел там несколько часов, а потом надел свой свадебный костюм, принял лошадиную дозу морфия, улегся рядом с матерью, накрыл гроб крышкой и умер…
Кэтрин, раскрыв рот, огромными глазами смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Когда она наконец заговорила, я знал наверняка, что она скажет.
— Нет, — сказал я. — Я понял, что произошло лишь спустя пять-шесть часов. Я подумал, что он забрал ее куда-то. Я решил, что он сдался и отвез ее в больницу, но пикап стоял возле дома, а его пальто, ботинки, одежда лежали там, где он их оставил вечером. Потом я пошел в подвал и лишь спустя какое-то время заметил, что гроб накрыт крышкой. Я вспомнил все те дни, что трудился над этой штукой, как каждый раз, когда я задавал вопросы, отец отмалчивался и лишь твердил, что я должен ему помочь… говорил, что ради матери я должен ему помочь… — Я закрыл глаза.
— Боже! — воскликнула Кэтрин. — Это худшее… Нет, боже, я не это имела в виду! Черт, Джон, я не знаю, что я имела в виду…
Я не шевельнулся. Так и сидел, запрокинув голову и закрыв глаза. Я гадал, смогу ли когда-нибудь удалить из памяти это воспоминание: родители лежат рядом в гробу, отец держит мать за руку, его голова повернута к ней, на его губах застыла странная, почти блаженная улыбка, в воздухе витает запах камфары от его костюма, а еще пахнет деревом и лаком, краской и воском… Интересно, смогу я когда-нибудь думать о родителях так, чтобы в памяти не возникали их лица с застывшими улыбками. Никто больше не мог им помешать, отвлечь друг от друга, побеспокоить.
— Что ты сделал? — спросила Кэтрин.
Ее голос заставил меня вздрогнуть. Я чувствовал, что глаза у меня сухие, хотя мне хотелось плакать. Я не плакал — ни тогда, ни когда-либо после. В тот момент мне тоже не хотелось плакать. Я хотел вести себя сдержанно, отстраненно. Умирающая женщина. Убитый горем муж. Решение. Вот и все. Мне оставалось только догадываться, через что пришлось пройти отцу. Позже, вспоминая эти события, я понял, что все было предопределено. Вопрос был лишь в том, когда это случится. Отец сохранял матери жизнь до тех пор, пока все не устроил. И я ему помог. Я пытался вспоминать об этом по-другому. Не с горечью и недоумением, а с благодарностью. За те недели, работая вместе в подвале, мы сблизились больше, чем когда-либо прежде. Я лучше узнал моего отца. Я увидел, что он хороший человек, человек с принципами и этикой, человек несгибаемой воли. Мне хотелось верить, что я унаследовал хоть какие-то его черты. Я хотел, чтобы хотя бы частица отца осталась со мной.
— Что ты сделал, Джон?