Мысли ее были прерваны — это вскрикнула Полина. Шулетт, выскочив из-за кустов ракитника, обнял горничную, которая относила в коляску плащи и саквояжи. Теперь он мчался по аллеям, радостный, косматый, а уши, торчащие точно рога, украшали его лысую голову. Он поклонился графине Мартен.
— Так, значит, мы прощаемся, сударыня?
Он оставался в Италии. Его призывала к себе некая дама; то была римская церковь. Ему хотелось повидаться с кардиналами. Одного из них, которого превозносили как старца весьма рассудительного, быть может заинтересует мысль о церкви социалистической и революционной. У Шулетта была цель — на развалинах несправедливой и жестокой цивилизации воздвигнуть распятие с Христом, но не мертвым и нагим, а полным жизни и осеняющим вселенную руками, излучающими свет. Ради этого намерения он основывал монашеский орден и газету. Про орден г-жа Мартен уже знала. Газета же будет стоить су и состоять из ритмических фраз, строиться как духовный стих. Ее можно и должно будет петь. Стих очень простой, страстный или радостный, — это в конечном счете единственная подходящая для народа речь. Проза нравится только людям с очень изысканным умом. Он бывал у анархистов на улипе св. Иакова. Вечера они проводили, распевая и слушая романсы.
И он добавил:
— Газета, которая будет сборником песен, найдет доступ к душе народа. За мной признают некоторый талант. Не знаю, справедливо ли это, но следует согласиться, что ум у меня практический.
Мисс Белл, натягивая перчатки, спускалась с террасы.
— О darling, и город, и горы, и небо хотят, чтобы вы плакали по ним. Сегодня они постарались блеснуть красотой, чтобы вы пожалели о разлуке и захотели вновь увидеть их.
Но Шулетт, которому надоедала изящная сухость тосканской природы, скучал по зеленой Умбрии и ее влажному небу. Он вспоминал Ассизи, этот город, возносящий молитвы над тучной равниной, где земля как-то мягче и как-то смиреннее.
— Есть там, — сказал он, — леса и скалы, есть поляны, над которыми открывается клочок неба в белых облаках. Я бродил там по следам доброго святого Франциска и переложил там его «Похвалу солнцу» старинными французскими стихами, простыми и наивными.
Госпожа Мартен сказала, что хочет их послушать. Мисс Белл уже слышала их, и лицо ее приняло проникновенное выражение ангела, изваянного Мино[116].
Шулетт предупредил их, что это будет произведение бесхитростное, безыскусное. Этим стихам не пристало быть красивыми. Они — просты, хотя и неправильны по размеру, но зато легко звучат. Затем медленно и монотонно он прочел свою песнь:
Я тебя восхвалю, о господь, за то, что ты властной рукой Назначенный людям мир изукрасил дивной работой. Как опытный книжник, ты покрыл строку за строкой Ультрамарином здесь, там — зеленью и позолотой. Я тебя восхвалю за то, что великому Солнцу-царю Ты дал в удел красоту и блеск чудотворного жара, Что ты облачил его в достойную бога зарю И что ты придал ему совершенную форму шара. Я тебя восхвалю, о господь, и за нашу сестрицу Луну, И за то, что наш братец Вихрь поднимается к Звездам-сестрам, И за то, что на синий свод ты набрасываешь пелену, И за то, что рассветный туман влачишь ты по травам пестрым. О владыко, тебя восхвалю и стократно восславлю, господь, За могучий дубовый ствол над цветочной крошечной чашей, И за буйного брата Огня, согревающего нашу плоть, И за скромный лепет Воды, самой чистой сестрицы нашей, И за Землю, за то, что она, разукрасив цветами луга, Кормит грудью и всех матерей, над детьми поникающих с дрожью, И того, кто молится днесь, и того, чьих слез жемчуга Носят ангелы в пригоршнях ввысь, к золотому престолу божью. И еще за сестру мою, Жизнь, и за Смерть, вторую сестру, Буду славить тебя в светлый миг и склоняясь под смертною сенью, Потому что, смежая глаза, в этот час я усну, не умру, Чтоб, проснувшись, воздать хвалу лучезарной заре Воскресенью.[117]