Он мог слышать тиканье часов на своей руке, но не видел их.
— Чуть больше четырех...
Маленький ублюдок выучил роль тюремщика, подумал Харрисон, взял на себя любезность сопровождать приговоренного к смерти к месту казни. Приглушенный голос:
— Не беспокойся, малый, это быстро и не больно.
Теплые глаза, полные сочувствия. Но это не помогало бедному малому, которого должны были в девять повесить. Что ты об этом знаешь, Джеффри? Я читал об этом. Это были другие люди, Джеффри. И половина ублюдского населения говорила: весьма полезная штука. А по отношению к преступнику никакого сочувствия. Заслуживает то, что получает.
Это все относилось к людям, которые убивали полицейских или насиловали детей. Но это совсем не касается несчастного Джеффри Харрисона.
— Ты спал?
— Немножко.
Джанкарло сказал просто:
— На земле было очень холодно.
— Я спал очень хорошо. Снов не видел.
Джанкарло вглядывался в него, в его лицо, медленно проступавшее в прибывающем свете.
— Это хорошо.
— Хочешь поесть?
Он готов был дать себе пинка за эти слова, готов был плюнуть на себя.
— Нет, я не собираюсь есть... не сейчас... позже, позже я поем.
Одного содержать дешевле. Содержать семью из одного человека — более выгодно. Глупый человек, Джеффри. Должен был захватить с собой калькулятор, тот, который был у тебя в офисе на столе, которым ты пользовался, чтобы производить все арифметические действия ICH, и тогда бы ты понял, что мальчик купил еду только на одного и сколько лир он таким образом сэкономил. Только для одного, потому что останется только один рот. Он снял тебя с довольствия, Джеффри, потому что тебя уже больше не будет беспокоить вопрос о пище и о боли в кишках.
Голос Джеффри Харрисона взлетел до крещендо, поднялся высоко к веткам деревьев и спугнул дроздов.
— Не причиняй мне зла, Джанкарло, пожалуйста, пожалуйста, не делай мне зла...
Ответом ему был отдаленный, но яростный собачий лай откуда–то издалека, из–за деревьев. И тут же он услышал, похожий на барабанную дробь, топот бегущих ног и хруст раздвигаемых и ломаемых ветвей. Лавина, которая катилась и приближалась со всех сторон. При звуке собачьего лая Джанкарло согнулся пополам и опустился на корточки. Затем бросился к Харрисону, рванул его к себе, насколько позволяла длина шнура и ринулся в зазор, образовавшийся между его пленником и навесом из корней дерева, нависших над ямой. Ему не хватало дыхания, он задыхался, извивался, чтобы оказаться как можно ниже, при этом прижимал пистолет к затылку Харрисона.
— Если сейчас закричишь, ты мертвец.
С пистолетом, упирающимся в его шею, Харрисон был вынужден играть уже знакомую ему роль.
— Беги ты, маленький дурак, беги.
Он чувствовал волну ужаса, исходившую от юноши, проникавшую сквозь их одежду, они прижимались друг к другу, тело к телу, ощущал тепло плоты сквозь дрожащие и пульсирующие кровеносные сосуды.
— Если ты сейчас уйдешь, у тебя есть шанс.
Он чувствовал, что юноша все глубже вжимается в яму, слышал его голос, слабый и неуверенный.
— Ты мне нужен, Аррисон.
— Ты должен бежать. Сейчас же.
Господи, неужели этот маленький урод не понимает? Время бежать, время увертываться, время лавировать и запутывать следы.
— Если я сейчас побегу, они меня убьют.
Так что же ему делать? Он должен переживать за эту маленькую свинью? Подтереть ему зад, и почистить штаны?
— Мы останемся вместе, Аррисон. Так поступила бы Франка.
Мужчина и юноша лежали в неглубокой яме и напряженно прислушивались.
Вокруг них, невидимая среди деревьев, наступала армия, неуклюжая и пугающая в своем неуклонном приближении, ломающая ветки, которые мешали ее продвижению. Их окружала, вокруг них стягивалась сеть. Ветки трещали и ломались впереди и позади них, они слышали восклицания и брань, и собачий лай.
Харрисон повернулся из своего положения на боку тяжеловесным движением и вытянул шею вверх, пока не увидел лицо юноши.
— Слишком поздно, Джанкарло.
Он говорил с некоторым удивлением, потому что был поражен: теперь положение изменилось, и страх испытывал Джанкарло.
— Ты должен был бежать, когда я тебе говорил.
— Заткнись, — огрызнулся юноша, но в его голосе слышалась дрожь. А потом он сказал медленнее, как если бы ценой огромного усилия ему удалось овладеть собой.
— Мы так не поступаем.
Карбони с пистолетом, Веллоси с пистолетом-пулеметом, Карпентер, не отстававший от них, — все они бежали, как умели, по узкой тропинке, пришпориваемые криками бегущих впереди и рядом, и рычаньем, свирепым и агрессивным, исходящим из глубин глоток полицейских собак. Они бежали что было сил по земле, затененной деревьями, погруженные в сюрреалистический мир рассветного тумана, медленно убывавшего впереди.