Человек, насевший на него сверху, не сказал ни слова, он укрепил ленту и отбросил ненужный остаток. В световом луче дверного проема появился еще один силуэт, и Харрисон увидел, как он проходит вперед.
У него в руке был отрезанный ломоть хлеба, на котором лежали зелень, помидоры, ветчина. Бутерброд был такой большой, толстый и соблазнительный, особенно если ты голоден. Хлеб очутился прямо напротив его рта. Он откусил немного и проглотил. Снова откусил, снова проглотил. Понемногу он начал осознавать окружающую его обстановку. Вкус пищи был таким, какой бывает только в сельской местности, и сильно отличался от городской еды. В воздухе не слышно городских звуков, только щебет птиц, которые были свободны и пели по собственной воле. Харрисон съел только половину сандвича, больше его желудок не мог принять, и отрицательно помотал головой. Один из мужчин небрежно бросил остатки пищи на землю. Они дали ему сделать большой глоток из бутылки с минеральной водой, с газом и пузырьками, образовавшимися от тряски при движении фургона. Всего один глоток, и бутылку убрали. Джеффри продолжал оцепенело лежать, безо всякого сопротивления. Его рот снова заклеили лентой. Инстинктивно он придал своим глазам умоляющее выражение, они остались его единственным аргументом. Но ему снова надели на голову капюшон, и он погрузился в царство тьмы. Желудок перерабатывал пищу, только что проглоченную им, пустые кишки были сбиты с толку качеством продуктов. Он услышал, как задняя дверь захлопнулась, замок в ней повернулся, его тюремщики прошли в кабину. Мотор снова заработал.
Ни угроз, ни милости. Ни жестокости, ни комфорта.
Эти люди не проявили к нему никаких, даже микроскопических чувств. Грязные ублюдки, милосердие было незнакомо им! Держать с завязанными глазами человека, находящегося в таком ужасном состоянии, заставляющего себя терпеть, чтобы низ одежды оставался чистым. Вдобавок вытащить кляп изо рта и не перемолвиться с ним даже словом, не сделать ничего, что одно человеческое существо просто обязано сделать для другого человеческого существа. У того, что кормил его, на левой руке было обручальное кольцо. Значит у него была жена, которую он наверно, целовал, ласкал, любил, вероятно, и дети есть, они называют его папой и смеются. Ублюдок, вонючий ублюдок, он был лишен всякой жалости, всякое сострадание был убито в нем, не было ни слова внимания к нему как к существу, которое страдало, терзалось болью и одиночеством.
Помоги же мне, господи, дай мне шанс убить этого подонка, размозжить его голову камнем, чтобы все мозги вылетели из нее. Пусть он кричит, умоляет о пощаде, пусть брызжет кровь. Помоги мне господи, я хочу убить его! Я хочу услышать его вопли!
Но ты же никого никогда не обидел в своей жизни, ты даже не знаешь, как это делается.
Фургон тронулся с места.
Они медленно въехали в деревню, которая называлась Пьетрамелара. Водитель без труда нашел то, что им было нужно. Бар, рядом с которым висел знак, что здесь есть телефон-автомат. Один из них вышел из кабины, оставив там своего напарника, и почтительно кивнул проходившему мимо местному священнику. Он, вероятно, торопился домой к обеду и улыбнулся ему в ответ. Разговор в баре не был прерван его приходом. Вошедший достал из кармана горсть жетонов для телефона-автомата, из нагрудного кармана вынул пачку сигарет. С внутренней стороны ее крышки был записан нужный ему номер телефона. Для разговора с Римом требовалось шесть жетонов. Код города он помнил — 06, а затем аккуратно набрал семь цифр, указанных на пачке. Услышав ответ, он произнес всего несколько слов — свое имя, название деревни и то, что поездка заняла восемь часов.
Были ли сложности?
Никаких.
На другом конце провода повесили трубку. Водитель фургона не знал даже, с кем говорит. Назад он шел, думая уже о дороге, которая предстояла. Ехать надо было долго, к самой подошве итальянского сапога, в горный край — Калабрию. Сегодня ночью он будет спать уже в собственном доме, прижавшись к прохладной груди своей жены.
После этого звонка те, кто организовал похищение Джеффри Харрисона, могли вступать в контакт с семьей англичанина. Теперь они были уверены, что их товар находится вне досягаемости полиции, что все кордоны и дорожные патрули успешно преодолены.
Клаудио стоял, засунув руки в карманы, посреди толпящихся группами провожающих. На их лицах была печать некоторого уныния, даже печали от расставания с поездом, только что скрывшимся за поворотом. Вот уже и не слышно шума от стука его колес. Марио и Ванни, устроившись в мягких креслах серого вагона с надписью РЕДЖИО КАЛАБРИА, уехали за девятьсот километров к югу. Они оставили Клаудио одного, тосковать без друзей. Для него это было все равно, что умереть — одному остаться в этом чужом бессердечном городе.