— Карпентер, сегодня утром я горд. Сегодня утром я очень счастлив и сейчас скажу вам почему...
Карпентер наклонил голову, следуя рутине, показал ему свои блестящие в улыбке зубы. Пусть все идет, как идет. Пусть плотина прорвется.
— Позвольте, я расскажу вам все, начиная со вчерашнего утра, когда я первый раз услышал о том, что случилось с вашим мистером Харрисоном, с того момента, когда я в первый раз позвонил в Посольство, потому что это дело обеспокоило и взволновало меня. Откровенно говоря, немногие из этих дел о похищениях меня волнуют. Большинство похищенных из очень богатых семей, и вы можете узнать из газет, сколько платят за освобождение близких. И после того, как их освобождают, многие из этих дел с энтузиазмом расследуются Гардия ди Финанце, нашей финансовой полицией. Можно удивляться тому, как это происходит в современном обществе, что отдельные лица могут собрать легально такие суммы. Для того, чтобы получить свободу, нужны сотни тысяч долларов. Эти люди очень мало нам помогают, так же, как и их семьи, пока заложника не выкупят, но и жертва после своего освобождения не оказывает содействия. Они нас отсекают, так что нам приходится работать на стороне, на обочине. Когда осуждают наше право на аресты, мне приходится попотеть, Карпентер, потому что мы работаем со связанными руками, практически действуем одной рукой.
— Понимаю, — сказал Карпентер. Он уже слышал это. Это шло вразрез со всем, чему его учили в полиции. От этого дурно пахло. Это было нестерпимо.
— Когда речь идет о детях, девочках-подростках, о невинных, это гораздо сложнее. Но ваш мистер Харрисон, он ведь рядовой бизнесмен. Я вовсе не хочу его унизить или очернить, но он самый обычный малый. Не занимает важного поста, небогат, у него нет специальной подготовки. Для него это шок, тяжкое испытание, может быть, с психологической точки зрения, даже катастрофа. Знаете, Карпентер, я не спал полночи из–за этого человека. Беспокоился о нем...
— Почему? — перебил Карпентер, отчасти от нетерпения, потому что новость, вызвавшая это словоизвержение, пока еще была ему неизвестна, отчасти потому, что этот словесный сироп был слишком вязок. Это был бенедиктин, а ему был нужен скотч.
— Вы надо мной смеетесь, смеетесь, потому что не верите, что я говорю это серьезно. Вам не довелось двадцать восемь лет прослужить полицейским в Италии. Если бы вы это испытали, вы поняли бы мои чувства. Харрисон чист. Харрисон не запятнан. Харрисон соблюдает законы. Он в нашей стране, как младенец, голый младенец. Он беззлобен и безгрешен и заслуживает нашей защиты. Вот почему я делаю все, чтобы выручить его.
— Благодарю вас, — Карпентер говорил искренне. Ему показалось, что он понял этого плохо выбритого потеющего человека, сидевшего напротив, и потеплел к нему.
— Вы приехали, чтобы наблюдать за выплатой чрезвычайной суммы за освобождение Харрисона. Вы поэтому приехали?
Карпентер покраснел.
—- Это меня не смущает. Я сам дал вашему посольству такой совет. Но я хочу вам сказать, что, возможно, это и не потребуется. Возможно, это окажется не нужным.
Арчи Карпентера будто подбросило на стуле, он выпрямился, глядя прямо перед собой.
— Мы здесь пытаемся пользоваться современными методами. Мы стараемся, чтобы тот наш образ, который у вас сложился, не оправдался. Мы не спим в дневное, рабочее время. Мы не ленивы и не глупы. У нас, Карпентер, есть определенная сноровка. У нас есть записи телефонных разговоров, звонков миссис Харрисон и в ICH. Компьютер переваривает их. Потом мы закладываем в машину другие записи звонков во время аналогичных событий. И находим идентичный голос. У нас оказываются два случая, когда контакт осуществлялся через одного и того же человека. Вы разбираетесь в полицейской работе?
— Я восемь лет проработал в Лондоне в Особом Отделе с Метрополитен Полис. Которую вы считаете ее политическим ответвлением, — сказал Карпентер с некоторой гордостью.
— Я знаю, что такое Особый Отдел.
Карпентер сверкнул зубами. Его щеки прорезали морщинки.
Карбони прореагировал, а потом снова ринулся в атаку:
— Итак, я нашел запись второго звонка, сделанного тем же лицом. Это означает, что речь не идет о новой группе. Я работаю против организации, которая давно уже действует. Мне это кое о чем говорит, не о многом, но кое о чем. И вот как раз сейчас я говорю с человеком из той же конторы, с коллегой. Вы знаете ситуацию. Человек в моем положении постоянно сталкивается с людьми, которые приходят нашептывать ему на ухо. Посмотрите на этого человека, говорят они, посмотрите на него и подумайте о нем. Все ли там в порядке? И, если он калабриец, если он с юга и у него много денег, свободных денег, то приглядитесь к нему повнимательнее. Сегодня утром я звоню в офис одного человека, занимающегося недвижимостью. Его контора в Риме. Но я не могу его застать. Он уехал по делам. Я должен говорить с его подчиненным.