Харрисон слышал ответное хныканье, стон, мольбу, может быть молитву до того, как приглушенное рыданье сменилось молчаньем.
Он все еще оставался неподвижным, непонимающим, оцепеневшим.
Где–то внизу открылась дверь, скрипя и протестуя, петли ее не поддавались от старости. Цепь между его рукой и крышей держала его крепко, не оставляя надежды на спасение. Что там происходит? Такой шум не могла произвести полиция. Все происходило бы совсем иначе, если бы здесь оказались полицейские. Всюду были бы слышны голоса, крики и команды. Его окликнули по имени.
— Аррисон, Аррисон!
Ему трудно было осознать происходящее. Речь прозвучала медленно и как бы нерешительно, почти как просьба.
— Где вы, Аррисон?
Голос юношеский, нервный. Молодой итальянец. Они никогда не могли приспособить свой язык, чтобы произносить его имя правильно: ни в офисе, ни на деловых встречах, ни в лавках, куда он заходил вместе с Виолеттой. В нем поднимался страх, как у младенца, лежащего в темноте и услышавшего приход чужого. Отвечать или не отвечать, обнаружить себя или не откликаться?
— Где вы, Аррисон? Говорите, скажите, где вы, Аррисон!
Его ответ вырвался непроизвольно, у него не было больше сил молчать.
— Наверху. Я здесь.
— Иду, Аррисон!
В его тяжеловесном и спотыкающемся английском был оттенок гордости. Дверь царапнула по полу, шаги утратили свою осторожность.
— Там есть кто–нибудь еще, Аррисон? Их было двое. Есть там кто–нибудь еще?
— Только двое. Их было только двое.
Он услышал глухой стук лестницы, приставляемой к стене сеновала.
— Спускайся, мы не должны здесь оставаться.
— Я не могу двинуться, они посадили меня на цепь.
Достаточно ли его английского, чтобы незнакомец понял ответ?
— Я здесь узник.
Язык Харрисона против его воли приобрел выговор незнакомца, ему казалось, что так иностранец поймет его лучше.
Две руки цепко ухватились за что–то у его ног, и он мог уже различить силуэт мужчины, поднимавшегося к нему. Он съежился и подался назад.
— Не бойся меня. Не пугайся меня, Аррисон.
Слабый мягкий голос школьника, в котором еще сохранились следы начального обучения чтению. Пальцы, ищущие и нащупывающие, прошлись по всему его телу, скользнули по талии, вбок и вверх к под мышке, а затем по локтю и к запястью и к стальному браслету наручников. Трепетный огонек зажигалки. Даже это слабое пламя позволило Джеффри Харрисону различить лицо и черты юноши среди коротких теней падавших на него. Небритое, бледное лицо с живыми и блестящими глазами. Образ, вызвавший представление о запахе хлеба с чесноком и сандвичах с салатом.
— Подержи.
Юноша сунул в свободную руку Харрисона зажигалку.
— Отвернись.
Харрисон увидел в полутьме, как юноша вытаскивает пистолет. Узник отвернулся. Его уши чуть не разорвались от звука выстрела, после которого давление цепи на его запястье исчезло. Боль обожгла мышцу у плеча, но, когда его рука качнулась, оказалось, что она свободно свисает вдоль тела.
— Дело сделано, — сказал юноша, и в пламени зажигалки он различил тень его улыбки, жесткой и холодной. Он потянул Харрисона к приставной лестнице. Спуск вниз был затруднен, потому что Харрисон старался не причинить неудобства больному плечу, а руки итальянца были заняты пистолетом и зажигалкой. Наконец под ногами Харрисона оказалась утоптанная земля, но пальцы юноши по-прежнему твердо сжимали его руку. У двери они остановились, пальцы скользнули к его запястью, где был острый обломок кольца наручников, перебитого пулей. Когда он упал на землю, раздался слабый звон.
— Люди, которые меня караулили...?
— Я их убил.
Лицо оставалось невидимым, информация показалась неуместной.
— Обоих?
— Да, я убил их обоих.
Снаружи Харрисон содрогнулся от ночного воздуха, как если бы испарина на его лбу вдруг превратилась в лед. Дуновение свежего воздуха коснулось его волос и сдуло их с глаз. Он споткнулся о камень.