— Но это не входит в мою юрисдикцию...
— Чего вы хотите? Следовать всем правилам, и Харрисон окажется завтра в пять минут десятого утра мертвым в канаве. Отправляйтесь к себе на пятый этаж в Квестуру. Приведите в действие все свои компьютеры, все машины, пусть поработают.
Уступая, Карбони сказал:
— Могу я позвонить по вашему телефону, дотторе?
— Пожалуйста, и сразу же отправляйтесь. Вы не единственный занятый человек сегодня утром. Через сорок минут здесь будет Министр...
Карбони уже был на ногах, приведенный в состояние боевой готовности. Своими быстрыми потными пальцами он листал записную книжку, ища телефон Майкла Чарлзворта из Британского Посольства.
Раннее солнце не допускалось в приемную виллы Волконски. От него защищали опущенные шторы. Самый изысканный фарфор из коллекции редких фарфоровых изделий, принадлежавшей жене посла, был убран из комнаты, потому что вчера здесь был небольшой прием, а жена опасалась даже легких прикосновений своих гостей к этим вещам. Однако здесь оставалось еще достаточно экземпляров, чтобы удовлетворить любопытство Чарлзворта и Карпентера, стоявших близко друг от друга в полумраке. Они приехали в резиденцию без приглашения и позже других, подстегнутые звонком Джузеппе Карбони. Карбони рассказал Чарлзворту все, что ему стало известно ночью. Дипломат выехал немедленно, захватив по дороге Карпентера. Слуга в белом пиджаке, не скрывая своего неодобрения в виду позднего часа, впустил их.
— Если бы мы сообщили ему с дороги по радио, — сказал Чарлзворт, сидя в машине, — то к нашему приезду были бы воздвигнуты баррикады, и он не впустил бы нас до начала работы в офисе.
Раздражение посла было очевидно. Он вошел в комнату, не пытаясь его скрыть. Лоб его был нахмурен, а подбородок выдавался вперед, и ястребиные глаза, зажатые между лбом и подбородком, как начинка сандвича, выдавали досаду. Одет он был наспех — пиджак отсутствовал, были видны подтяжки, поддерживавшие брюки. Начало беседы было резким.
— Доброе утро, Чарлзворт. Я понял из вашей записки, которую вы послали мне наверх, что вы хотели видеть меня по очень важному делу. Давайте не будем тратить попусту время.
Чарлзворт не дрогнул после того, как в него был выпущен этот заряд.
— Я привез с собой Арчи Карпентера. Он офицер службы безопасности Интернейшнл Кемикл Холдингз в Лондоне...
Глаза его превосходительства блеснули, и это было его единственным приветствием.
— ...мне только что позвонил дотторе Карбони из Квестуры. В деле Харрисона возникли тревожные и неприятные осложнения...
Карпентер сказал спокойно:
— Мы сочли, что вы должны знать о них, невзирая на неудобство этого часа.
Посол бросил на него взгляд, потом снова повернулся к Чарлзворту.
— Так давайте обсудим ситуацию.
— Полиция все время считала, что Харрисон был похищен мафией. Этой ночью выяснилось, что теперь он уже в руках другой организации, а именно — «Нуклеи Армати Пролетари».
— Что вы хотите этим сказать?
— Что силы НАП насильственно отбили Харрисона у его похитителей, — сказал Чарлзворт терпеливо.
— Полиция предлагает такую версию? И мы должны этому верить? — Это было сказано с убийственным сарказмом.
— Да, сэр, — снова вмешался Карпентер. — Мы верим этой версии, потому что в морге на спине лежат трое, и это нас убеждает. Двое погибли от огнестрельных ранений, а третьему разбили голову.
Посол попятился, кашлянул, вытер голову носовым платком и махнул своим гостям, указывая на стулья.
— Каков же мотив? — спросил он просто.
В разговор вступил Чарлзворт.
— НАП требует, чтобы завтра к девяти часам утра итальянское правительство выпустило арестованную террористку Франку Тантардини...
Посол, сидевший далеко от них на затейливом резном стуле, подался вперед:
— О, мой Бог... Продолжайте, Чарлзворт. Ничего не смягчайте.
— Итальянское правительство должно выпустить арестованную террористку Франку Тантардини, а иначе Джеффри Харрисон будет убит. Через несколько минут Министр внутренних дел проведет свой первый брифинг. Я полагаю, что через двадцать минут вас пригласят в Виминале.
Все еще покачиваясь, обхватив голову своими усталыми старыми руками, Посол размышлял. Ни Чарлзворт, ни Карпентер не прерывали его мыслей. Сопротивление было сломлено. В течение целой минуты в молчании зрели ростки идей. Это молчание вызывало ощущение неловкости: Чарлзворт почувствовал, что его галстук повязан не так аккуратно, как следовало бы. Карпентер смотрел на свои нечищеные башмаки и развязавшийся шнурок.