У самого входа, словно строй боевых солдат, тянулся длинный ряд двухметровых машин, формой похожих на пудовые гири и окрашенных в нежно–зеленый цвет. В центре лаборатории, бросая причудливые сизо–голубые тени, стояло фантастическое сооружение, похожее на змеящиеся корни тропического мангра. Подобно длинным щупальцам, оно опутывало желтыми гофрированными руками большую машину, напоминающую пианино и окрашенную в темно–красный цвет.
Каждый, даже самый мелкий прибор, вызывал у Орловой восторг. Ее красивая голова то поворачивалась к стенам из мраморных досок с черными рубильниками, то к столам с фосфоресцирующими кругами манометров, карбометров, перикулометров, предупреждающих, докладывающих и регистрирующих. В лаборатории чувствовался запах легкого угара. Было немного жарко. Где‑то гудела скрытая вентиляция. Пол дрожал, как автомобиль с заведенным мотором.
Несмотря на дневной свет, на многих циферблатах горели разноцветные лампочки.
— Проходите, пожалуйста! — раздался откуда‑то мужской голос, и только сейчас лаборантка увидела человека в углу лаборатории.
Орлова ступила вперед по зеленой дорожке. Ее ноги сразу же утонули в мягкой ткани, словно она шла по лесному мху. Пол блестел, словно полированный мрамор. В нем, как в тусклом зеркале, отражались тени машин, дрожали солнечные блики, двигалась тень самой Орловой.
Когда она была у стола, Нилов встал и придвинул ей кресло:
— Садитесь, пожалуйста, Нина Николаевна.
Орлова заметила, что стены приглушают звуки и что голос ее начальника едва слышен.
— Наконец‑то вспомнили о нас, — с мягкой укоризной проговорил Нилов.
В НИАЛ Орлову приняли давно. В прошлом, по ее вине, в большом химическом кабинете произошел взрыв и пожар, за что она отбывала наказание. Красота лаборантки была исключительной, и Нилову казалось, что только внешность помогла Орловой вернуться к прежней работе. Отложив в сторону вычислительное задание, которое он готовил для электронной машины, Нилов помимо своей воли посмотрел на лицо лаборантки. Оно удивительно походило на лицо античной богини. Копна густых темно–каштановых волос резко контрастировала с необыкновенно белой кожей. Большие карие глаза горели умом, и Нилов прочел в них еще и девичью робость, и восторг перед секретной лабораторией, в которую ее только что перевели.
— У вас и страшно, и интересно, — звучным альтом проговорила Орлова. — И притом красиво. — Тонкие и черные как смоль брови лаборантки при этом чуть шевельнулись.
Нилов согласился глубоким кивком головы.
— Признаться, никогда не ожидала, что в стенах института может быть такое волшебство и все подобрано в тон, словно гарнитур для гостиной.
— Здесь последнее слово техники, — не без гордости ответил Нилов и опять посмотрел на румяное лицо лаборантки с ямочками на щеках. Он знал, что ей тридцать лет, хотя выглядела она значительно моложе, что муж оставил Орлову после приговора суда. И с первых же дней, как Нилов увидел Орлову, его стало тянуть к этой женщине, скромной и простой. И сейчас он был рад, что Орлова зашла в его царство и находится рядом с ним, чуть утомленная, но живая и восхищенная.
В это время большой экран перед столом ученого вдруг загорелся дымчато–оранжевым светом. Послышалось низкое гудение, затем шипение и на стекле возникло колышущееся ослепительно–белое пламя. Оно тянуло вверх свои живые струйчатые языки, и невидимая сила сжимала их в плоские, как мечи, ленты.
Орлова испуганно отшатнулась.
— Цветное телевиденье, — коротко пояснил Нилов, — передает процесс, идущий в камере синтеза. Там чудовищное давление, оно‑то и гонит пламя вверх. Случись авария, и печь даст взрыв, после которого от лаборатории ничего не останется.
Лаборантка опасливо посмотрела в сторону эмалированной печи. Ее длинные ресницы задрожали. Тем временем пламя стало подниматься выше и выше, и вдруг взорвалось мириадами нестерпимо белых искр. Тотчас же стал виден черный стержень с сосудом–ромбом на его конце.