- Простите меня… - прошептала я, глядя в глаза господину Киму. По крайней мере, кажется, я искупила свою вину перед ним. Я послужила причиной того, что его жизнь чуть не сломалась, но я же и спасла её.
Внезапно передо мной вместо Джейсона возник Алекс. Оттолкнув своего друга, он взял меня на свои руки. Я расслышала, как вокруг увеличивается шум, начинаются возгласы, паника, крики, звонки, вызовы скорой и полиции. А Алекс был в белоснежном костюме, как обычно. Такой неимоверно красивый и блестящий. Но в глазах его стояли слезы, которые я никогда бы не могла надеяться увидеть у подобного человека. Я подняла руку, проведя по его щеке и убедившись, что слеза мокрая и настоящая. Он перехватил мою руку своей, вытащенной из-под меня. Она вся была в крови. Алая, как те Красные маски. Значит, из меня идет кровь? Хреново. На его белых манжетах она смотрелась пугающе контрастно и не уместно. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я не нашла слов.
- Ты… ты… - Алекс и сам заикался, целуя мою ладонь. – Ты чего тут придумала? Не смей закрывать глаза, ясно? Держись, заяц, всё будет нормально, погоди, сейчас врачи приедут… какого черта ты это сделала?!
- Я.. – Сказать ему о том, что произошло, и что я чувствовала стыд перед Джейсоном? В общем-то, возможности быть честной и откровенной уже может не представиться. А вообще-то эти минуты не для оправданий, а для того, чтобы сказать самое важное. – Алекс, а знаешь… - Я облизнула губы. – Правда ведь, как можно не мечтать пойти за тебя замуж?
- Что? Ты… ты чего? – Он поцеловал моё лицо, приподняв. – Ну, мечтаешь, так и пойдешь! Слышишь? Не смей тут раскиснуть, кто меня иначе под венец затащит? – Я улыбнулась, отчего он заплакал сильнее. Как ребенок, черт. Я так тоже заплачу. Я никогда раньше не видела плачущих мужчин.
Холод улицы и жар от раны разрывали меня, истощая силы. Прикрыв глаза от слабости, я уже не слышала, что ещё говорил Алекс, и только погружалась и погружалась в темноту.
Итог
Приезд машины скорой помощи, сирены полицейских автомобилей, погружение на носилки, четкие указания и чьи-то руки, голоса, шаги, переговоры. Больничные коридоры, кратковременные прояснения сознания, уколы обезболивающего, люди в белых халатах. Яркий свет перед глазами – десяток лампочек прямо в лицо и сон, глубокий и безмятежный сон. Какой покой. Даже ничего не снится. Организм просто не в состоянии ничего видеть и думать. Он скован лекарствами и самоубеждением в том, что мне пришел конец. Страшно попытаться открыть глаза. Вдруг не получится? Или открою, а вокруг ничего – пустота?
- Больная, просыпайтесь! – Услышала я незнакомый голос. – Не притворяйтесь, доктора не обманете, что спите.
Я приоткрыла глаза и увидела рядом человека в медицинской одежде. Он нависал надо мной, улыбаясь и держа руки в карманах по бокам. Это не шутка? Я в больнице? Всего лишь? Попытка пошевелиться отозвалась ноющей болью в пояснице и скованностью вызванной непонятно чем. Прислушавшись к ощущениям, я поняла, что вокруг талии перебинтована и залеплена пластырями. А к руке протянута капельница. Вокруг было светло и похоже на реальный мир. Кажется, можно было начинать радоваться и верить в то, что я вижу.
- Не шевелитесь, достаточно просто продемонстрировать признаки жизни. - Добродушно щурясь, врач пощупал пульс. Обожаю докторов с чувством юмора. С ними и умирать не страшно. А может и страшно, но весело. – Вы просто в рубашке родились, уважаемая. Я хирург, который вытащил из вас пулю и, хочу заметить, так удачно не задеть никаких важных органов… удача к вам благосклонна! Или тот, кто метился. – Он захихикал и отошел, и за его спиной я увидела Алекса в одной футболке, с перебинтованной на локтевом сгибе рукой.
- Боже, а с тобой-то что?! – Попыталась я приподняться, но он тут же подскочил и уложил меня на место.
- Да ничего со мной. - Беспокойно погладил он мой лоб, присаживаясь рядом. Его белые брюки были в запекшихся багровых пятнах. – Просто у нас, к счастью, одна группа крови. Вот я и сдал…
- Вообще-то у нас донорских запасов хватало. - Доктор коварно посмотрел на Алекса и меня, замедлившись в ногах моей койки, как и типичные хирурги, которые размышляют о состоянии пациента до тех пор, пока не отойдут от него к следующему. – Но юноша настоял.