— Почему?
— Ну, все ходят туда-сюда, музыка играет, а летом они отправляются в бассейн или в джакузи и веселятся там. А рано утром конюхам следует выезжать лошадей, и прибывают они всегда где-то к семи часам.
— А они здесь не живут?
— Нет-нет, это местные ребята, они чистят стойла и ухаживают за лошадьми. Мистер Чарльз очень привередлив.
Анна кивнула, затем открыла папку:
— Хочу показать вам кое-какие фотографии — вдруг вы кого-то на них узнаете? Будьте добры, взгляните.
— Да, милочка, но, знаете ли, я не встречаю его гостей. Как я сказала, я иногда готовлю еду и затем отправляюсь спать.
— А когда здесь жила миссис Виккенгем, было так же.
В первое мгновение на ее лице мелькнула тревога.
— Нет, знаете, с ней мне было нелегко. Она предпочитала заказывать полуфабрикаты. Ей не нравилось то, что я предлагаю, — «картошку с мясом», как она говорила, — а они желали каких-то новых французских изысков. Так что, если честно, я куда больше любила готовить для детей, что постоянно крутились возле тех людей, которых она тут принимала.
— Вам они не нравились?
— Этого я не говорила. Просто это люди не моего типа. На первом месте у меня всегда были дети, а также мистер Чарльз. Знаете, до того как я стала работать на него, я стряпала для его отца. Я работаю в Холле лет с тридцати, а сейчас мне уже семьдесят два.
— Долго.
— Да. Мой муж умер от несчастного случая на ферме, и я пришла работать сюда. Своих детей у меня нет, так что это действительно доставляло мне радость… — Она сделала какое-то странное телодвижение, будто нервно поерзала на своем стуле, натирая серебро. — Я любила их как своих детей.
— Вы знаете Даниэллу, горничную миссис Виккенгем?
— Да-да, знаю. Она работала тут несколько лет — и слава богу, что она тут была, потому что я не смогла бы так носиться с ее светлостью, как это делала Даниэлла. Миссис Виккенгем — дамочка крутого нрава и бывала скора на расправу.
Сперва Анна показала фото Луизы Пеннел. Миссис Хеджес помотала головой. Также она не признала и Шерон Билкин. Анна была разочарована. Она достала фотографии, на которых были засняты плотские утехи в сауне, — снимки слегка подретушировали, так что остались видны лишь лица мужчин, дабы установить их личность. Хотя миссис Хеджес и не смогла припомнить имени, она сообщила, что, кажется, один из них испанец, довольно известный художник.
— Он не очень хороший человек. Он много раз тут гостил, и всегда в амбаре. Иногда он там рисовал.
— Это еще до того, как амбар переделали?
Миссис Хеджес замялась.
— Жена Эдварда Виккенгема совершила самоубийство в амбаре, верно?
Миссис Хеджес тягостно вздохнула и махнула рукой:
— Да-да, ужасно, очень печально.
Анна не ожидала, что старая экономка продолжит разговор, поскольку упоминание о самоубийстве, очевидно, расстроило ее. Однако та подалась вперед и заговорила тише.
— В этом доме творятся нехорошие вещи. С годами я приноровилась: сделать свою работу — и уйти к себе в комнату. Чего глаза не видят…
— Но если вы считали, что там творится нехорошее, почему же вы остались?
Миссис Хеджес взяла тряпочку для полировки и принялась начищать серебряный кубок.
— Мой муж умер молодым, оставив меня попросту без гроша, и старый мистер Виккенгем помог мне выкарабкаться. Это, пожалуй, была единственная реальная поддержка в моей жизни. У меня нет семьи, так что девочки и даже Эдвард были для меня как родные. Они заботятся обо мне и очень хорошо ко мне относятся.
— Вы, должно быть, очень переживали за Эмили?
Есть! Наконец-то Анна попала в цель: миссис Хеджес, глаза которой наполнились слезами, отвлеклась наконец от серебра:
— Я пыталась оправдывать его, то, как именно он себя тешил, но только не в отношении Эмили! Это непростительно. — Ее голос сделался еле слышным. — Я сразу поняла, что вы здесь неспроста. Если мистеру Виккенгему станет известно, что я рассказала вам то, чего говорить не должна, бог знает, что он со мною сделает. Впрочем, я скопила денег и могу куда-нибудь уехать.
Анна протянула руку и мягко пожала старческую ладонь экономки, подбадривая ее. Та крепко ухватила руку гостьи.
— Мне следовало бы что-то предпринять, когда я узнала, что происходит.
Чарльз Виккенгем мастерски парировал всякий вопрос, точно искушенный дуэлянт. Он делал выпады и отражал удары и с виду ни разу не встревожился и не устыдился, когда его спрашивали о его сексуальных наклонностях, — напротив, даже как будто смакуя, обсуждал устраивавшиеся в их доме оргии. Когда Ленгтон обвинил его в связи с собственной дочерью, Чарльз только махнул рукой: