Мария последовала за мной, когда я вышел на балкон, опоясывающий хоромы Толи в районе скотобоен, и закурил.
– Арти…
– Что, солнышко?
– Ничего, – сказала Мария. – Просто радуюсь за вас с мамой.
– Я тоже.
Она молча стояла рядом. Я ощутил некую связь с нею. Я любил детей. Жалел, что нет своих. Я знаю людей, которые считают, будто от детей сплошные неприятности. После того случая с Билли Фароне, моим племянником, я и сам начал избегать подростков: был в ужасе от того, на что они способны и как это больно бьет по тебе. Билли убил человека. Парень, который работал со мной, произнес тогда с горечью: «От этих деток сплошное дерьмо».
Я тронул Марию за руку – теплую, влажную, живую. Она крепко стиснула мою ладонь, и мы принялись вместе смотреть на Гудзон.
Дома озарены угасающим солнцем, небо серебрит прощальный свет. Нью-Йорк – город на воде. Островной город. Сорок процентов – вода. Плавучая планета. Архипелаг из островов, проток, болот и озер. Восемь миллионов жителей, и туристы, и прочие приезжие – все снуют по мостам, тоннелям, плавают на катерах. Немалая часть города покоится на бывшей свалке, отобравшей клочок у моря. Дамбы под небоскребами пока что удерживают воду. Но когда-нибудь этот город затопит.
Я любил его, любил за мудрую племенную политику, за то, как он управлялся со всеми своими разномастными табу и обрядами, достойными Антильских островов. Можно жить на Стейтен-Айленде и представления не иметь о происходящем в Ист-Виллидж. А люди, обитающие близ моста Уайтстоун, у водных просторов, едва ли были в курсе дел китайских иммигрантов из Сансет-парк в Бруклине, что в десяти милях. А жители Сити-Айленда в Бронксе лакомятся дарами моря, созерцая остров Харта, где на поле Поттера за счет города хоронят бедняков и где наверняка найдет покой тот мертвец из Ред-Хука Я как-то был там на похоронах человека, за которого отвечал. Унылое местечко: похоронами занимаются арестанты из городских тюрем, над рекой завывает ветер. Картина в духе Достоевского.
А в предместьях люди живут точь-в-точь как ньюйоркцы, потому что сам Нью-Йорк слеплен из пяти городков; они обитают в тени Манхэттена, куда ни разу не ступала их нога. И все величают его «Городом», будто некое обособленное место.
– Арти, все нормально? – спросила Мария.
– Просто отлично, – ответил я, и она обняла меня, и нахлынула та теплая волна, какая исходит от любящего ребенка, а потом Мария упорхнула к стайке девчонок, дочерей гостей.
Я обернулся и в толпе посреди комнаты увидел Максин. Она помахала мне, я помахал в ответ, и тут запищал мой телефон.
Пришло сообщение от Сида. Я перегнулся через балконные перила и посмотрел на юг, на бухту перед статуей Свободы. Там, у излучины в подножии статуи, находились Ред-Хук и Сид. Я не стал ему перезванивать.
Я знаю, что он лгал мне, знаю, что напуган. Он сказал, что чувствует опасность. Не знаю, насколько реальна угроза, но уехал я от него утром, и сейчас совсем не хотелось думать ни о трупе в протоке, ни о скрежете пилы, ни о зловонии, ни о Сиде. Я переговорил с детективами, ведущими это дело, – и довольно. Я как раз убирал телефон, когда подошла Максин и обняла меня за талию.
Оркестр играл «Тот, кто меня бережет». На глаза навернулись слезы.
– Громко поешь, – заметила Максин.
– Но вышла ты за меня не поэтому. В смысле, не за голос полюбила.
– Я очень люблю тебя, но, извини, не как певца, – засмеялась она. – Но ты все равно отлично выглядишь: костюм сидит превосходно. – Она поцеловала меня. – Что-то случилось, родной?
– Нет, ничего. На мой-то слух я всегда пою, как Мел Торме, – ответил я и тоже поцеловал ее. От нее пахло миндалем.
– Это шампунь, – она потянула меня обратно в зал. Макс обвела рукой толпу: – Твой друг Толя говорил, что собирается устроить такое?
– Тебе нравится?
– Конечно, – рассмеялась она. – Конечно, нравится. Это грандиозно – но с чего он вдруг? В смысле, тут не меньше двухсот человек, половина нью-йоркского шампанского и бог весть что еще. Взять хотя бы цветы.
– Вот такой он, – сказал я.
В огромном лофте мурлыкал центральный кондиционер, а потолочные вентиляторы колыхали кисейные занавески на окнах. В терракотовых кадках росли лимоны, повсюду – огромные охапки лилий и роз, белых, красных, желтых, лиловых, источавших густой аромат, мешавшийся с ароматом фруктов на длинной барной стойке.
Четыре бармена крушили в блендерах фрукты: свежий лайм и ананас для «кайпирины», персики для «беллини». Ананасы пахли так же, как несколько лет назад, когда я выбрался на Гавайи: там на северном берегу были ананасовые плантации, и воздух буквально пропитался их запахом, сладким, дурманящим, пьянящим без вина.