Я не мог припомнить такой тишины за последние годы.
Миллионы людей покинули город. Кто-то страшился новых терактов. Другие же боялись мер безопасности, или манифестантов, или пробок, но всю неделю у меня было чувство, будто на город опустился саван из страха, тишины и тревоги. А я всегда любил Нью-Йорк именно за шум.
Я любил уличный гомон, свободу, с которой люди кричат, ругаются, поют, даже несносные автомобильные гудки – и те полюбил. В детстве, в Москве, на улицах было очень тихо, и машины практически не ездили; ни смеха, ни музыки – все боялись. Мой дядя, обитавший в Праге, рассказывал, что в Пражской весне его больше всего восхищала какофония. Но въехали советские танки, и Прага погрузилась в безмолвие.
Прибыв домой, я извлек из багажника папки Сида, вынул почту из ящика, поднялся, вывалил все на рабочий стол, сорвал с себя одежду, подошел к холодильнику и взял банку холодного пива. За пивом я просмотрел бумаги Сида, но не нашел ничего, кроме газетных вырезок и заметок о том русском корабле. На большее у меня не было времени. Я не собирался тратить свой отпуск с Максин на изучение папок. Я сложил их в ящик стола, запер его, натянул футболку и джинсы, подхватил сумку, заранее собранную для пляжа, и отправился к морю. К Максин, Милли и Марии. Заскочу лишь в одно место, подумал я, и в путь. Я обещал. Буду там к полуночи. Целую, сказала Максин. Увидимся.
Я ехал через Чайнатаун. Напротив кабачка, куда мы когда-то ходили с Лили, я притормозил. Скорчившись на переднем сиденье, выглядывая украдкой, я чувствовал себя воришкой.
Я увидел ее в окне бара. Она сидела у стойки, спиной ко мне, придерживая бокал с вином. Я смотрел на нее несколько минут. До умопомрачения хотелось зайти и поговорить с ней, но героическим усилием я собрался и решительно надавил на газ.
Я вышел из лифта в бруклинской больнице. Линолеум скрипел под резиновыми подошвами, как обычно в таких заведениях. Кто-то ковылял на костылях; два медбрата сажали бального в каталку; доносился резкий кисло-металлический запах больничной пищи; где-то кричал пациент. Я нашел нужную палату в конце коридора. Дверь оказалась приоткрыта.
Посреди этой частной палаты стояла кровать на ней лежал Сид, или плотская оболочка того, что было Сидом, ибо все остальное сгинуло. Лицо было пустым, застывшим. Мне стало нехорошо. Захотелось заорать на него, так, чтобы он вскочил.
– Он не выкарабкается, – шепнул мне мед брат по имени Луис.
– Почему его не отключат? – спросил я.
– Отключили, – ответил он. – И ничего. Родные дали разрешение. А он не умирает. Будто висит на ниточке. – Он указал на людей у кровати: – Они здесь со вчерашнего дня.
У койки расположились четверо. Пожилая женщина в льняном костюме и соломенной шляпке сидела в кресле, не касаясь спинки, рядом с ней, с бокалом вина в левой руке, – мужчина средних лет в шортах-бермудах и рубашке для поло с портретами игроков на кармане, будто его вызвали с матча; еще была женщина, оказавшаяся бывшей женой Сида, в клетчатой юбке и розовой блузке без рукавов, и девочка-подросток в джинсах.
На столике в углу стоял большой электрокофейник и поднос с пирожными, матово поблескивала сахарная глазурь, просвечивали синим ягоды в кексах, там же находились бутылки вина и ряд бокалов.
Медбрат Луис попятился из комнаты. Я придержал его, чтобы расспросить о Сиде.
– Мы отключили жизнеобеспечение, сын дал добро, и ничего не произошло. Вот им и приходится сидеть и ждать, – сказал он. – Я слышал, как одна из дам позвонила кому-то по мобильнику и сказала: «Захвати вина». А немного спустя парнишка лет девятнадцати-двадцати притаскивает сумку, выгружает из нее бутылки вина, расставляет стаканы, разливает. Люди приходят навестить, а в промежутках семейство спорит о всякой ерунде, и все сидят и пьют, а он просто лежит.
– Где сын?
– Я видел, как он выходил недавно, может, перекурить, – ответил он.
– Спасибо.
Я немного постоял у двери. Никто не взглянул на меня, а я прислушивался к тихому семейному диспуту у одра Сида.
Наконец девочка встала со стула.
– Вы кто? – спросила она.
– Я был его другом. А ты?
– Внучатая племянница, но мы дружили.
– Соболезную, – сказал я, и мы вышли в коридор.
– Лучше бы ему просто дали уйти.
– Так и сделали.
– Да, но он не умирает. Не хочет умирать.
– Это тяжело.
– Только не для них. – Она махнула на компанию в палате. – Они обожают вздохи у одра, ритуалы. Всякий раз такое устраивают. Так они чувствуют себя святыми, – усмехнулась она. – А я терпеть не могу. В жизни бы не пришла сюда, только ради Сида.