– Он сам этим занимается?
– Нет. У него есть люди. На пустяки он не тратится. Как в кино, понимаешь? Эдакая добрая душа, всем помогает, на все дает деньги – детям, школам, художникам, на благотворительность. А рук не пачкает. Хватит с меня мотаться. Понимаешь? Я больше не хочу переезжать. Эту квартиру не отдам.
– Конечно, но я не уверен, что его интересует эта квартира.
Она допила и плеснула еще.
– Так он твой друг? Давно дружите?
– Что еще ты знаешь? – спросил я. – Могу вложить какие-то деньги в твой бизнес. Если хочешь.
Я достал бумажник и заглянул внутрь. Там лежали отпускные. Я достал полтинник и положил его в пустую тарелку из-под борща.
– Мне понравился борщ.
– Твоя мать варила?
– Конечно, – ответил я и подумал о маме, которая никогда не готовила без крайней необходимости, ненавидела русскую кухню и лелеяла несбыточные мечты о жизни в Париже, вырезала картинки с видами Франции из журналов, что покупала на черном рынке, когда ей перепадало немного лишних денег.
Из этого набора фотографий она выкладывала, будто мозаику, парижскую жизнь, полную удовольствий, музеев и книжных лавок, кафе, деликатесов, изысканных вин. Ей так и не довелось побывать во Франции, но после того, как нас вышвырнули из Москвы и мы оказались в Израиле, отец несколько раз водил ее на день рождения во французский ресторан. Она смаковала паштет, французский хлеб, запивала вином. Меню брала на память.
Я гадал, примет Рита «вклад» или выставит меня вон, но она оказалась умницей. Щебетала свои незамысловатые шуточки, я слушал, улыбался, мы выпили еще водки, травили русские анекдоты, я снова похвалил ее борщ.
Она села рядом, поджав под себя скрещенные ноги, наклонилась вперед. От нее веяло жаром. На мне была футболка, в квартире было тепло, никакого кондиционера. Рита протянула руку и коснулась моего голого предплечья.
– Ну ладно, – произнесла она. – Если хочешь, можешь вложиться в мою компанию. Я скажу тебе, что твой дружок тот еще прохвост, и я часто вижу его с одним черным мужчиной. Они часто гуляют по докам и много болтают, иногда спорят.
– Что за черный мужчина?
– Мистер Сид Маккей.
– Ты его знаешь?
– Его тут все знают, – сказала она. – Тесный мирок.
– Тебе он нравится?
– Конечно.
– Что еще? – спросил я, но тут входная дверь распахнулась, и в квартиру влетела высокая худая мексиканка в сопровождении двух девочек-подростков, нагруженных хозяйственными сумками, откуда торчали кукурузные початки. Девочки расстелили на полу пакет для мусора и принялись вываливать на него кукурузу. Косматые початки громоздились горой срезанных волос. Рита встала. Внезапно я подумал: а вдруг она первая заметила меня на улице и просто захотела получить денег? Она написала на бумажке свой телефон и вручила мне.
Уже в дверях я спросил:
– Ты в курсе, что на Сида Маккея напали?
– Да, – сказала она. – Все в курсе. Он умер?
– Нет пока.
Нет пока. «Нет пока», – отдавалось в голове с каждым гулким шагом по коридору, ведущему от порога Риты. Я бежал, и эхо стучало в висках. Я выскочил на улицу; уже стемнело. Поблизости ошивались какие-то подростки. Доносились отзвуки пистолетной пальбы или просто стрелял автомобильный глушитель.
Поторопись, сказал я сам себе, но куда? Я должен был выехать к Максин несколько часов назад, на мне надо было разузнать про Толю. По телефону я не смог его достать. Удалось дозвониться к нему в коттедж во Флориде, и женщина ответила, что понятия не имеет, где он, и это прозвучало фальшиво. Все звучало фальшиво. Я побежал к машине.
15
– Он умер, – сообщил Сонни по телефону, когда я уже сидел в машине. – Умер, дружище. Его отключили, это ты знаешь, и только сейчас он преставился. Кто-то огрел его железякой, бросил умирать, но смерть добиралась несколько дней. Как думаешь, он осознавал? Что-нибудь чувствовал в коме? Как знать, может, он лежал и все прекрасно понимал. Тут еще такая закавыка, дружище: в мозгах у него частицы металла, а в руках деревянные занозы, есть над чем призадуматься. – Сонни будто протрезвел. – Ладно, отправляйся в свадебное путешествие. Теперь я этим займусь.
Мне стало хреново. Я понимал, что Сиду конец, но надежда умирает последней. Теперь – конец. В эти последние дни я узнал его куда лучше и привязался к нему. Нельзя было отмахиваться, когда Сид сказал, что кто-то ищет его и убил его сводного брата Эрла, перепутав, – хотя кто мог перепутать бездомного пьянчугу в лохмотьях с Сидом? По-прежнему что-то не срасталось.