– Ты где? – спросил я.
– В больнице, где ж еще? Ты просил помочь – вот я и помогаю.
– Сейчас буду.
– Не надо. Тебе тут делать нечего.
– А что за такие занозы?
Эта мысль давно поселилась на задворках моего сознания, и сейчас я вынужден был вытащить ее на свет и рассмотреть. Что, если Сид убил Эрла? И меня осенило – ведь поэтому Сид и знал о том, что Эрла стукнули доской по голове, прежде чем тот упал в воду. Но Сид вызвал полицию. Стал бы он звонить, будь он убийцей? Внезапный приступ раскаяния? Или все равно никто не заподозрил бы его? Я не заподозрил бы? Я был настолько открытой книгой для Сида?
– Арти, дружище, ты куда пропал? – Сонни по-прежнему был на связи.
– Что за дерево, Сонни?
– Чего?
– Что за занозы в руках Сида?
– Хрен знает, – ответил он. – Есть соображения на сей счет?
– Неважно.
Если Сид убил Эрла, то какая теперь разница? Оба мертвы. Если я буду держать рот на замке, все порастет быльем. Если же все выплывет, Сид останется в памяти людей как убийца несчастного бомжа, предположительно собственного брата. Я прослежу, чтобы Эрла похоронили как положено, я обещал, и оставлю это дело. Сонни ждал.
– Арти, дружище, ты где?
Я сказал ему, что перезвоню, и прервал разговор, потом отправил Максин сообщение, что уже в пути. Тем не менее я не поехал прямиком в Джерси, а сделал еще одну остановку.
У ворот дома Толи Свердлова на Брайтон-Бич стоял швейцар, разряженный под «казака». Клюквенно-красная рубаха с просторными рукавами застегнута на плече, шаровары заткнуты в сапоги по колено. Он разговаривал по мобильнику по-русски.
За моей спиной под железнодорожными путями лежала Брайтон-Бич-авеню, запруженная людьми. В витринах виднелись русские вывески: книги, трикотаж, меха, копченая рыба, модный импортный фарфор; здесь все так и осталось русским. В одной витрине значилось «FISH» по-английски и «ЖИВАЯ РЫБА» по-русски. В прежние, советские времена рыбу почти всегда продавали замороженной, а наличие живой непременно подчеркивалось. Живая рыба была престижной.
Сид умер, я не мог достучаться до Толи, а мне было так нужно, чтобы он убедил меня в своей непричастности.
Убеди меня, думал я. Скажи, что ты не убивал Сида ради информации для каких-то грязных афер с недвижимостью. Скажи, что эта девчонка Рита со своим борщовым бизнесом – лишь очередная чокнутая русская неудачница, что ты не готов предать всех и вся ради презренного металла. Скажи, что ты не посылал своих ребят отделать Сида.
У Толи водились ребята на все случаи жизни: подвезти, куда надо, помочь, кому надо, – и бог весть зачем еще. Я частенько пользовался их услугами. Никогда не спрашивал, чем еще они занимаются, кроме того, что водят его машины и бегают на посылках у его приятелей. На сей раз спросить придется.
Прямо перед его домом расстилался океан, вдоль берега тянулся длинный проспект. Цепочки разноцветных фонариков обвивали кафе и ресторанчики, теснившиеся у мостовой. Из каждого кафе вырывались звуки русской попсы. Народ культурно ужинал.
У Толиного дома был фасад в стиле арт деко с наличниками, расписанными бордовым и ярко-зеленым. Я второй раз позвонил в ворота, и казак с мобильником соизволил взглянуть на меня. Я показал двадцатидолларовую купюру. Он открыл ворота, я заявил, что довожусь Свердлову братом, и настоял на том, что ключи от квартиры у меня имеются. Он взял деньги, подождал, пока я не вручу ему еще двадцатку, после чего впустил.
В лифте я очутился в компании русских девушек, все – красотки с отличными фигурами, пышными волосами, руки заняты коробками и пакетами из магазинов, у одной на плече висел черный полиэтиленовый чехол для одежды, из него выглядывало что-то красное и пушистое. Они громко разговаривали по-русски. На уличном русском, сказала бы моя матушка. Некогда она была тем еще снобом. Ныне, когда ее окутал туман Альцгеймера, она не говорит ни на каком языке, ни на русском, ни на еврейском, ни на французском, который так любила. Скоро мне предстоит съездить в Израиль, проведать ее; я больше года там не был; может, возьму с собой Максин; хотя каждый визит к матери стоил мне месяцев черной тоски.
У дверей Толиной квартиры я с минуту прислушивался. Потом позвонил. Постучал. Снова позвонил, снова прислушался, окинул взглядом коридор с бордовой ковровой дорожкой и зелено-золотыми ламинированными обоями.
Изначально Толя купил эту квартиру на случай визитов его матери в Америку. Последние два года жизни она желала оставаться на Брайтон-Бич. «С моим народом», – твердила она, но к тому времени Лара Свердлова была уже сильно не в себе.