После смерти матери Толя оставил квартиру себе. Он говорил мне, что порой приезжает сюда, чтобы укрыться. Или поесть русскую еду. Или и то, и другое.
«Кому придет в голову искать меня здесь, на Брайтон-Бич, верно, Артем? Кто заподозрит, что я могу ютиться в таком месте, при моем-то положении? Когда я голоден, остаюсь на всю ночь», – признался он мне однажды, когда мы сидели на улице, ели язык, копченую осетрину, седло барашка, а Толя пил свой любимый квас.
Удостоверившись, что квартира пуста, я отпер замок отмычкой.
Не давал покоя вопрос: причастен ли Толя к смерти Сида? Потом я подумал: а вдруг и Толя погиб? И взмолился: только не умирай, старина! Затем я отбросил эту мысль и понял, что он жив.
По коже от беспокойства бегали мурашки. Хотелось позвонить Максин, спросить, что делать, если Толя замешан. У нее был надежный моральный компас, она точно знала, что истинно, что ложно; она была католичкой и все чувствовала. Просто чувствовала. Я не стал звонить.
В гостиной находились два черных громоздких кожаных дивана и куча компьютерного барахла. Телевизор с плоским экраном занимал почти всю стену.
В спальне кровать по-прежнему была застлана розовым шелковым покрывалом Толиной матери; в комоде стояли ее духи; на прикроватной тумбочке лежала астрологическая книга на русском, рядом с фотографиями ее мужа, Толи и его дочерей. В стеклянной лампадке покоилась свеча. Я взял ее – лампадка была холодной.
На полу стояли коричневые пушистые тапочки-мишки, принадлежавшие Ларе Свердловой. В маленьком книжном шкафу – старые советские журналы, которые она любила читать, журналы с фотографиями молодой, красивой актрисы, которой она некогда была, столь непохожей на полоумную старуху, терроризировавшую всю Брайтон-Бич. Она орала на всех. Говорила, какие все жирные уроды. Могла сорваться неизвестно куда в любой момент. Но у Толи было ангельское терпение.
Помню, как-то он отвел ее в ресторан Фароне, и она закатила истерику на весь зал; она тогда порядком попортила ему кровь, а он ласково взял ее в охапку и отнес к машине.
Свердлова умерла в начале лета на своей подмосковной даче. Толя отправился туда и похоронил ее на кладбище в Переделкине рядом с ее мужем. Оттуда было видно могилу Бориса Пастернака. Лара всегда заявляла, что ее прочили на роль Офелии в «Гамлете» в переводе Пастернака и что у нее был роман с писателем. Не знаю, сколько вымысла было в ее историях. Мне вспомнился Сид и его матрешки.
Вернувшись в гостиную, я включил автоответчик, но сообщений не оказалось. Я чертовски надеялся, что Толя как-нибудь проявится. Послал ему сообщение, попросив о встрече. Перегнувшись через подоконник, я посмотрел на пляж, на темный океан с крохотными огоньками корабля на горизонте.
Я ждал битый час, но никто не пришел. До Нью-Джерси путь неблизкий. Надо сначала добраться до Толи, но было уже слишком поздно. Куда он пропал?
Я зашел в одно кафе, где трапезничал Толя, но там его никто не видел. По улице слонялись туристы, изучали меню, вывешенные перед ресторанчиками.
– Здесь все так по-русски, – хихикнула какая-то женщина.
«Брайтон-Бич теперь – что-то вроде русского Диснейленда, где живет Миша Маусов», – как-то сказал мне Толя.
На скамейках вдоль променада сидели старики, созерцали океан. Некоторые носили пальто даже летом. Все курили, судачили о России. Они приходили сюда каждый вечер, даже зимой в снег, даже когда сосульки в бороде, говорили исключительно по-русски. По своим понятиям они обитали здесь временно, даже по прошествии двадцати, тридцати, сорока лет. Они тосковали по месту, где, как им верилось, был некий порядок, некий понятный им уклад жизни. Здесь такого не было. Здесь им оставались лишь неизменные посиделки на скамейках, устоявшийся ритуал с четким распределением посадочных мест. Они смотрели на воду и думали о возвращении домой. Но куда им возвращаться? Страны, которую они знали, больше не существовало. Советский Союз сгинул. И они на своих скамейках казались жертвами кораблекрушения.
Я узнал одного из них, толстого сердитого старика в полосатой, как тельняшка, рубахе. Спросил, не видел ли он Толю. Он узнал меня и отвернулся с подозрением; я был копом, чужаком.
Я проверил несколько клубов на Брайтон-Бич-авеню, но там была давка, и Толи нигде не оказалось. В одном кабачке я посидел у стойки, посмотрел на девицу с грудями как футбольные мячи, которая извивалась вокруг шеста на высокой эстраде. Выпил стакан вина. Когда девица отплясалась, я поманил ее. Она нависла своими буферами над моей физиономией, я сунул немного денег ей за ремешок. Толю она не видела, но хотя бы знала его.