– Ничего, зайка.
Она ухватилась за мою руку, как за соломинку:
– Ты нужен ему, Арти.
– Кому?
– Папе.
– Что ты имеешь в виду – гены? – спросил я.
– Как бы я ни притворялась американкой, каких бы успехов ни достигла, в глубине души я все-таки русская. Это, конечно, все сложно, я как бы перекроила сама себя. Я была тогда совсем девочкой поэтому было легко, но я делала это сознательно. Я старательно искореняла акцент, чтобы и намека не осталось на происхождение. Даже в теннис перестала играть, когда во Флориду понаехали эти юные теннисистки, маленькие грустные девочки из русской глубинки. Семи-, восьми-, девятилетние, с родителями и без, каждая пыталась пробиться, мечтала стать новой Анной Курниковой. Но я не смогла окончательно избавиться от образа мыслей. Когда я переехала сюда, в Нью-Йорк, и стала встречаться с русскими, в которых это было еще сильнее, оно и во мне проявилось. Не знаю даже.
Я знал.
– Оно цепляет тебя.
– Да. Наверное, я слишком лукавая для настоящей американки. Наверное, я способна на предательство в каком-то смысле. Не знаю. Можно сигарету? – она высвободила руку.
Я достал из кармана пачку и распахнул дверь на балкон. Хлынул шум с набережной, внизу стояли полицейские машины, толпа. Я решил захлопнуть дверь. – Оставь. – Вэл встала, вышла на балкон, облокотилась длинными руками на перила, положила подбородок на ладони. Я встал рядом. Она неуклюже курила.
– Что у вас с Лили? – спросила она. – Тяжело было потерять ее?
– Ты знала про нас?
– Папа все время об этом рассказывал. Он о многом со мной говорил. Мама-то моя – дура. То есть она приятная дама, но здорово вдарилась в пластиковую хирургию и телешоу, а сестра – конченая «ботаничка», что, конечно, замечательно, делает успехи в Гарварде, и папа в восторге от этого, но со мной он может просто поговорить. Я взрослая, говорит он. Я старшая. И он не то чтобы ревновал или завидовал, он вовсе не хотел Лили. Просто думал, что у вас с ней нечто такое, чего у него ни с кем никогда не будет.
– А что у нас такое?
Вэл склонила голову мне на плечо.
– Дружба. Вы были друзьями. И ему бы этого хотелось, но он не знает как.
– Я думал, у него есть новая подруга, русская. Она повернулась ко мне с понимающей улыбкой.
– Он мечтает об этом, но это все фантазии. Например, встречается с кем-то, с русской писательницей, утонченной, душевной и культурной, он ей нравится, это видно по ней, а потом он начинает покупать ей подарки. И она думает: зачем этот идиот покупает мне шмотки, которые я ни за что не надену? Он как ребенок.
Мы курили, Вэл все говорила. Я порывался взглянуть на часы так, чтобы она не заметила.
– Знаю, – сказала она. – Ты спешишь. Скажу тебе еще только одно. Должна сказать. Без папы. Ладно?
Не надо!
Не говори мне!
– Пойдем в дом.
Мы прошли на кухню, я закрыл дверь. Мы снова сели за стол. Гудел огромный холодильник. Вэл взяла чашку и осушила ее залпом.
– Люблю холодный кофе, – сказала она. – Странно, что мы встретились с Джеком на твоей свадьбе. Ты этого не знал? – Она посмотрела на меня. – Ну и ладно. В общем, мы с Джеком познакомились на твоей свадьбе.
Все, что я помнил, – электрический разряд между ними, почти как в комиксах, цепочка угловатых искр.
– Я думал, ты его пригласила, – сказал я. – Пришла с ним. Вы казались вполне сложившейся парой. Я не настолько близко был знаком с Джеком чтобы приглашать его.
– Вечеринка была большая, – ответила она. – Может, его кто-то еще привел, а может, сам явился. Не помню.
– Вы раньше с ним не встречались?
– Ну, я видела его мельком. В клубах. Я думала, для меня он староват. А он все клеился ко мне. Это была такая игра. Мне он нравился, но я сомневалась, что стоит развивать тему. У него было много знакомых русских девчонок, он утверждал, что сам наполовину русский. Ну да, на которую половину? Непонятно было, когда он врал. У него была мания – оставаться молодым и прикольным, потому он и переехал в этот ужасный старый Ред-Хук. Теперь это неважно. Так вот, это было вроде как здорово – знаменитый сорокалетний ухажер. Не знаю, может, я слегка напилась, а он был очень сексуальный. В смысле, хотелось заняться с ним этим прямо на месте, – она взглянула на меня, прикусила губу и произнесла: – Ой, зря я так. Не стоило тебе говорить.
– Ничего страшного.