– А где ты была час назад? Я звонил…
– Я в магазин ходила за луком для ухи. Давай приезжай!
– Хорошо, сейчас приеду… – ответил я, сказал водителю: «ко мне домой» и, чтоб упредить его от ненужных при этом скрытом микрофоне разговоров, кивнул на пачку свежих газет у него на сиденье:
– Ну, а что пишут сегодня в газетах?
– Все то же, – усмехнулся словоохотливый Саша, любитель международной политики и футбола. – В Западной Германии растет безработица, в Англии расизм наступает, а в ООН хотели осудить Израиль за то, что они оттяпали себе Голанские высоты, но американцы блокировали резолюцию. В Вашингтоне Рейган готовит какое-то телешоу про Польшу, а в самой Польше уже все спокойненько…
Минут через десять мы подъехали к моему дому, и я поднялся лифтом на одиннадцатый этаж. В моей квартире гремела джазовая музыка, даже из лифта было слышно.
– Тише! – поморщился я, входя.
И с удивлением оглядел свое логовище – квартира была приведена в идеальный порядок, полы вымыты, на столе ни пылинки. А мой четырнадцатилетний сын Антон драил каким-то порошком ванную! И из кухни пахло необыкновенно – настоящей ухой!
– Потрясающе! – прокричал я поверх истошных звуков разрушающего стены джаза. – Но сделайте музыку тише, черти! Нина!
Нинка выскочила из кухни в цветастом передничке, приложила палец к губам и подвела меня к столу, на котором лежал лист белой бумаги с несколькими словами, написанными ровным, почти ученическим почерком моего сына:
«Папа, к нам только что приходил „Мосгаз“. Он проверил кухонную плиту, а в прихожей заменил пробки в электрическом счетчике. Но, по-моему это никакой не „Мосгаз“, и эти пробки просто микрофоны. Как ты думаешь? Антон и Нина».
Я усмехнулся. Даже дети уже принимают участие в моей работе. Из ванной пришел Антон с тряпкой в руках, тревожно посмотрел мне в глаза. Я вытащил ручку и написал на том же листе:
«А почему вы так решили?»
Нина перехватила авторучку, написала:
«Потому что „Мосгаз“ не работает по субботам».
«Это раз,
– дописал Антон.-
И потом, какое дело „Мосгазу“ до электрического счетчика. А?»
Так мой сын осваивает дедуктивный метод следствия. Меньше всего я бы хотел, чтобы он стал следователем. Врачом, инженером, музыкантом и даже футболистом – только бы подальше от политики.
Я взял у него ручку и написал:
«Допустим. А зачем такая громкая музыка?»
«А чтоб у них уши лопнули подслушивать!»
– написала Нина.
Я подошел к магнитофону, приглушил эту адскую музыку. Потом открыл дверь на балкон, глянул вниз. На противоположной стороне улицы стоял «пикап» с надписью «ремонтная». Неужели они такие идиоты, что даже дети распознают их работу? Или… или меня открыто запугивают?
– Значит так, братцы! – сказал я сыну и Ниночке успокоительно и на весу сжег этот лист бумаги. – Погода отличная. Поедем на лыжах кататься. Живо обедать и собираться!
План был готов, осталось только его осуществить: во время лыжной прогулки оторваться от слежки и связаться с любимым брежневским журналистом Белкиным. В конце прошлого года я встретил его в пивном баре Дома журналиста. «Что-то я тебя давно в газете не читал?» – сказал я ему тогда за кружкой пива и раками. «Книги пишем!» – усмехнулся он без всякого энтузиазма, скорей саркастически. «О! Поздравляю! Когда выйдет?» – «Одна вышла уже, – сказал он хмуро. – Даже Ленинскую премию получили», – «Ладно, брось заливать!» – «Я не заливаю. Я запиваю!» – сострил он и посмотрел на меня горькими глазами. «Что за книга? Почему я не слышал?» – спросил я, пытаясь вспомнить, кому дали Ленинскую премию по литературе в этом году. И вспомнил: «Подожди. Ведь Ленинскую премию получил Брежнев за „Возрождение“». – «Вот именно, – сказал Белкин. – Это наш псевдоним, коллективный! Сидим в поселке „Правда“ на правительственной даче, восемь писателей, и пишем… А псевдоним приезжает к нам раз в неделю, читает…»
Теперь мне оставалось найти этого Белкина, но перед этим попасть в Институт судебных экспертиз, чтобы знать, чья это пуля угодила в форточку.
До лыжной базы в Серебряном Бору мы доехали по Хорошевскому шоссе в сопровождении все того же «ремонтного» «пикапа». На базе было столпотворение молодежи. За лыжами, как всегда, стояла огромная очередь: люди ждали, когда кто-нибудь вернется из леса и сдаст лыжи. Именно на это я и рассчитывал, когда затеял эту прогулку. Я отпустил водителя и протиснулся в начало очереди. Горластая баба-кладовщица встретила меня словами: «Ну, куда прешь?! Нету лыж! Нету!», но я сунул ей под нос красное удостоверение Прокуратуры СССР, и она тут же изменила интонацию:
– Честное слово, нет лыж, товарищ прокурор! Ей-богу! Вот разве, едут из леса…
Из леса действительно выезжала группа лыжников и лыжниц.
– Очередь! Тут очередь стоит! – зашумела толпа у ее окошка.
– А ну геть! – рявкнула она на них. – Товарищ прокурор еще утром по телефону заказывал! Разорались тут! Стоять тишки! Следующие лыжи ваши будут…
Насчет заказа по телефону – это была явная ложь, никакого телефона в ее будке не было, но толпа привычно стихла перед административной властью. Я знал, что за следующими лыжами к ней ринутся пассажиры «ремонтного» «пикапа», не могли же они запастись лыжами заранее, но когда-то еще приедет из леса следующая группа лыжников! И хоть не очень-то приятно было под взглядами хмурой толпы брать эти лыжи, и сын смотрел на меня укоризненно, но через десять минут, в лесу, он уже забыл об этом маленьком инциденте. Сказочная, чисто русская красота стояла вокруг нас. Разлапистый хвойно-сосновый бор выглядел действительно серебряным в этом непрекращающемся снегопаде. По накатанным, пересекающимся лыжням катили энергичные фигуры молодых лыжников и лыжниц.
Я уводил Нину и Антона все дальше в лес, резко менял маршрут, перескакивая с одной лыжни на другую, пока не убедился, что за нами нет хвоста. Потом Антон, хвастая перед Ниной своим накатанным бегом, вырвался вперед, а я катил рядом с Ниной, – она была чертовски хороша в этой голубой вязаной лыжной шапочке с ладной фигуркой и голубыми глазками. Если бы не Антон, который маячил впереди, я бы обнял ее сейчас, повалил в снег, и пошли они все к черту – Мигуны, Сусловы, Брежневы! Я и забыл о них в этом лесу.
– Что ты сказала о нас Антону? – спросил я у Нины на ходу.
– Сказала, что я дочка твоего друга из Вологды, и теперь он за мной ухаживает… – улыбнулась она. – Не могла же я ему сказать, что я – твоя любовница!
«Так, – подумал я. – Мало у меня забот. Теперь еще семейный треугольник!»
– Ну-ка, поди сюда! – сказал я строго.
Она остановилась, я обнял ее, но в эту минуту рев моторов заполнил лес. Мы оглянулись. По лесной дороге походным порядком катила в сторону Москвы колонна танков. Их гусеницы приминали свежий серебристый снег, и было что-то зловещее в этом ревущем потоке металлических машин с направленными в сторону Москвы стволами.
Группы лыжников недоумевающе останавливались.
Антон подкатил к нам и смотрел на меня вопросительно и тревожно. Но что я мог ему сказать? Это в равной степени могли быть и танки кагэбэшной дивизии имени Дзержинского и обычные регулярные войска маршала Устинова. Какая-нибудь ничего не значащая передислокация. Правда, я хорошо помню, что такая же «передислокация» была и в день смерти Сталина, и во время заговора против Хрущева…
Танки прошли, обдав нас ревом моторов и снежной пылью.
– Вот что, братцы, – сказал я сыну и Нине. – Сейчас мы устроим небольшой кросс до ближайшей стоянки такси. Оттуда махнем в город, вы пойдете в кино или куда угодно, только не ко мне домой. А я поеду по своим делам. Встретимся часиков в шесть, ну, скажем, на Красной площади у Мавзолея. Идет?
– А как же лыжи? – спросил Антон. – Их нужно сдать…
– Лыжи вы забросите в Прокуратуру, отдадите дежурному. Вперед!