Аркадий взлез с правой стороны и передвинулся к рулю. Собаки бросались, насколько позволяли цепи, и царапали когтями дверь. Он, мысленно перекрестившись, повернул ключ зажигания. Ого! По крайней мере десятая часть бака. Есть еще Бог на свете!
Два правых поворота — и перед ним палитра все еще освещенных витрин улицы Горького. Что же сегодня в продаже? Песок и пальмы обрамляли пьедестал, на котором возвышалась банка джема из гуаявы. В следующей витрине манекены вырывали друг у друга рулон ситца. В продуктовом магазине была выставлена копченая рыба с нефтяным отливом.
На Пушкинскую площадь выплеснулась толпа. Год назад среди конкурирующих ораторов здесь царили веселое оживление и терпимость. Размахивали дюжиной разных флагов: латвийским, армянским, российским бело-сине-красным, ставшим флагом Демократического фронта. Ныне все они исчезли, за исключением двух: бело-сине-красного и красного — флага Комитета спасения России. Вокруг каждого из них сгрудилась своя тысяча сторонников, старающихся перекричать противную группу. Посередине происходили мелкие стычки: кто-то падал, кого-то пинали ногами или оттаскивали в сторону. Милиция благоразумно жалась по краям площади и у ступеней метро. Туристы наблюдали с безопасного расстояния, стоя у «Макдональдса».
Аркадий свернул во двор с платанами — тихую заводь рядом с морем огней и шумом близлежащей улицы. Во дворе — детская площадка со столиками и стульчиками. Проехав через двор, он оказался на улице, забитой грузовиками. Это были тяжелые, обтянутые брезентом машины военного образца с массивными колесами. Любопытства ради Аркадий посигналил. В одной из машин откинули брезент, и он увидел солдат войск специального назначения — в серой форме, черных шлемах, со щитами и дубинками. «Вооруженные ночные бродяги самого худшего пошиба», — подумал Аркадий.
В прокуратуре ему предлагали современную квартиру в пригороде, в высотном здании для аппаратчиков и молодых кадров, но ему хотелось чувствовать, что он живет в Москве. И такое место нашлось — в трехэтажном доме при слиянии Яузы с Москвой-рекой, позади бывшей церкви, где теперь занимались изготовлением всевозможных растираний и водки. К Олимпиаде 1980 года купол позолотили, но интерьер выпотрошили, чтобы освободить место для оцинкованных чанов и разливочных машин. Интересно, как мастера определяют, какая часть их продукции водка, а какая — спирт для растирания? Или это не так уж и важно?
Убирая на ночь «дворники» и зеркало заднего обзора, Аркадий вспомнил об оставленном в багажнике коротковолновом приемнике Яака. С приемником, «дворниками» и зеркальцем в руках он подумал о продмаге на углу. «Разумеется, закрыт. Или работать, или есть — что-нибудь из двух». Ему вспомнилось вдруг, что когда он последний раз был на рынке, то видел только говяжьи головы да копыта. Ничего другого, словно все остальное провалилось в черную дыру.
Поскольку проникнуть в дом можно было только с помощью кода, кто-то услужливо написал его номер рядом с дверью. Почтовые ящики в подъезде были закопченные — хулиганы всовывали в щели горящие газеты. Поднявшись на второй этаж, Аркадий задержался у двери соседки, чтобы забрать почту. Вероника Ивановна с ясными глазами ребенка и седыми космами ведьмы была, можно сказать, единственным стражем дома.
— Два письма и счет за телефон, — сказала она, передавая почту Аркадию. — Не могла ничего купить вам поесть, потому что вы забыли оставить продовольственную карточку.
Ее квартира была освещена призрачным светом телевизора. Казалось, что весь пожилой люд в доме сидит на стульях или в креслах перед голубыми экранами и созерцает, вернее, слушает с закрытыми глазами мрачного профессора с низким успокаивающим голосом, который волной выливался на Аркадия через открытую дверь:
— Вы, наверное, устали?.. Все устали. Вы, возможно, в смятении?.. Все испытывают смятение. Мы переживаем трудное, напряженное время. Но этот час — час исцеления, воссоединения с окружающими вас положительными силами природы. Мысленно рисуйте их образ. С кончиков ваших пальцев стекает усталость, тело наполняется положительной силой…