— Они к тебе не очень вяжутся? — спросил Прево многозначительным тоном, подчеркивая свое доверие этим внезапным переходом на «ты».
— Я смотрю да помалкиваю, — сказал Пишо.
— А обо мне ничего не слышал?.. Я имею в виду нашего младшего лейтенанта.
— Нет, — произнес Пишо. — Должно быть, мне не доверяют. Так или иначе, предупредим в случае чего.
Эта установившаяся в один миг близость, это товарищеское общение между кандидатом философских наук и возчиком, пожалуй, сильнее всего заставили Симона пожалеть, что он еще не в партии.
Появился юный Лануэт. Он с вызывающим видом носил монокль, как бы желая открыто подчеркнуть свое сходство с карикатурным образом студента-монархиста Института политических исследований.
Лануэт в общем благоволил к Пишо, который в его глазах представлял привычную для него социальную категорию, категорию челяди — кучеров, шоферов, садовников. С Пишо, кроме того, он говорил о лошадях.
— Ну как, сержант, — обратился он к Пишо, — недостает вам здесь ваших лошадок?
— Здесь моим конягам делать нечего, — ответил Пишо. — Мои коняги войны не любят.
— Прелестно, прелестно, — ответил Лануэт. — Ваши лошадки совершенно правы! Они не любят англичан! А вы сами их чистите?
— Это как когда, — отозвался Пишо, радуясь, что разговор не перешел на политику. (Прево незаметно сделал ему знак рукой, советуя не лезть на рожон.) — Это как когда, у нас ведь, сами знаете, большое предприятие, так что раз на раз не приходится. Но овес-то, конечно, я им сам задаю…
— Чудесно! — говорит Лануэт. — Просто чудесно! Ну что же, господа, — обратился он вдруг к Симону и Прево, как будто только что обнаружил их присутствие, — окапываемся?
— Так точно, господин корнет, — ответил Прево.
— «Корнет», — повторил Лануэт. — Странно звучит, но неплохо, совсем неплохо…
Он хохотнул и пошел через унылое поле условного боя, стройный, тонконогий.
— Неплохой парень, — заметил Пишо. — Если бы только этой стекляшки в глазу не носил. А ведь он прав насчет англичан, верно?
— И да и нет, — ответил Прево.
— Ведь англичане втянули нас в это дело, — продолжал Пишо убежденным тоном. Сунув руки в карманы, он поглядел на окопчик, достигший вполне приличных размеров. — А в лошадях он действительно разбирается.
— Только в верховых, — заметил Прево.
— Это одно и то же, — настаивал на своем Пишо.
— Ну, как сказать, — произнес Прево. — По-моему, лошади, как люди: есть лошади, которые работают, и есть — которые ничего не делают.
— Верно, — подтвердил Пишо, — но лошадь — она и есть лошадь, и нечего тут мудрить.
Окопчик не пригодился. Людей собрали вокруг ручного пулемета, установленного на плащ-палатке. Лануэт аккуратно его разобрал, не снимая кожаных перчаток. Младший лейтенант, с сигаретой в зубах, с записной книжкой в руке, задавал вопросы. Симону повезло.
— А это что такое? — спросил младший лейтенант. — Борд, отвечайте!
— Задержка — подающей — пружины — магазина.
Это был один из немногих терминов, которые он заучил легко, потому что был поражен контрастом между скромным видом детали и ее названием.
— Н-да, — недоверчиво протянул лейтенант и спросил следующего.
Прево восхищенно присвистнул. Симон, отделавшись от дальнейших вопросов, размечтался. Вечерний туман медленно вползал в низину. «Вот на что уходит жизнь. Быть может, последние месяцы жизни!» Через час Камилла в Париже пересечет двор своего предприятия и направится к метро под синеватым светом лампочек затемнения. Несколько секунд он следит за ней мысленным взором, охватив им весь город — не только исхоженную вдоль и поперек сотню метров той улицы, где он частенько поджидал Камиллу, читая вечернюю газету, но и сверкающие бульвары, витрины цветочных магазинов, перед которыми он мечтал о веселой, легкой, счастливой жизни, о том, что сможет когда-нибудь купить ей не только букетик фиалок, обманчивый аромат которых улетучивается так быстро; витрины колбасных, где красовалось во всем своем великолепии заливное с трюфелями, цыплята в желе, аппетитные кровяные колбасы; напоминающие о рождественских обедах, которых теперь никогда уже не будет. Но к грусти его примешивалась какая-то странная легкость, будто война, лишив его этих маленьких радостей, ставила одновременно все под вопрос, как бы освобождала от всех забот.
Возвращались они той же длинной дорогой, по которой шли утром, но ночной мрак превратил ее в настоящую дорогу войны, где идет на передовые очередная смена, и завтра под настоящим, а не учебным огнем она станет крестным путем. Какая-то старушка в белом чепце посмотрела им вслед и перекрестилась.