Симон окинул взглядом спящих вокруг людей. Большинство лежало, закрывшись с головой одеялом, и мирно похрапывало. На улице поднялся ветер, и грязные стекла покрылись блестящими капельками дождя.
— Как бы то ни было, — сказал он, — но вот мы заговорили с тобой, и все началось сначала. Ей-богу, я бы никогда не поверил, что так будет. Я еще слышу твою речь перед показом фильма, — он опустил название, как будто эти два слова «Броненосец «Потемкин» могли разбудить спящих и их ненависть (скорей всего, это была бы ненависть) ко всему, что они символизируют. — Ты знал, что в зале сидел Андре Жид? Я видел его тогда так близко в первый и последний раз…
— Грязная сволочь, — буркнул Прево.
— Да, — согласился Симон. — Но в том, что произошло, мы сами виноваты: неужели неясно было, что он собой представляет? Нас тогда подкупила эта благородная внешность римского императора!.. Как вспомню, что именно он произнес речь на Красной площади во время похорон Горького! Черт знает что…
— Он не единственный в своем роде, — заметил Прево. — Не стоит расстраиваться.
— А я и не расстраиваюсь, — сказал Симон. — Просто я лишний раз убеждаюсь в том, как надо относиться к подобным людям. Помнишь, какие Андре Жид слал телеграммы, какие делал заявления во время своего путешествия по России в тридцать шестом году? Какую бодрость вливали его слова! Он посетил-де не рай земной, а царство небесное… Как ты думаешь, он уже знал тогда, что потом напишет?.. Я имею в виду ту книгу, которую он издал после своего возвращения. Возможно, еще не знал…
— Через двадцать лет, — сказал Прево, — никто и читать-то его не станет. Молодежь не будет даже имени его знать. Так что не все ли равно, жил он или не жил… Прошел по жизни, не оставив следа, вот и все…
Симон вспомнил, какие телеграммы посылал писатель, приехавший в СССР не только как человек, который интересуется политическим строем страны или сочувствует ему, но как его сторонник, — советским организациям, принимавшим его, и даже самому Сталину, которого он всячески превозносил. Симон не забыл удивительной фотографии в «Журналь де Моску», где автор «Имморалиста» и «Узких врат» улыбался среди цветов, преподнесенных пионерами. Андре Жид попросил, чтобы такая же фотография — фотография, на которой он выглядел бы молодым и веселым, — была помещена в русском издании собрания его сочинений… Как же могли эти правдивые губы — губы, которые, по его словам, не умеют лгать, — как могли они так солгать, а он сам — как он мог, едва вернувшись во Францию, оплевать все то, что во всеуслышание превозносил в СССР?! Со всей изощренностью опытного в таких вещах человека он, видите ли, изволил забавляться. Увидел предлог для упражнений в изящной словесности.
— Когда он вернулся, — продолжал Прево, — ему, очевидно, объяснили, что он достаточно долго валял дурака и пора браться за ум… Можешь представить себе, какое давление было на него оказано…
— Нет, — сказал Симон, — я не могу этому поверить… Кто мог оказать на него давление?
— Полицейские, — сказал Прево. — Не какая-нибудь мелочь, конечно, а высшие полицейские чины…
— Ты в самом деле так думаешь?
— Для историка ты слишком наивен, — заметил Прево. — Ты считаешь, что можно интересоваться мальчиками… и даже создать по этому поводу целую теорию, и все это безнаказанно сойдет тебе с рук?
— Но в таком случае его давно призвали бы к порядку, — возразил Симон. — Скажем, когда он ездил в Конго…