— Ну кому это нужно? — буркнул вдруг парень. — Кому это, черт возьми, нужно?
— Чего ты там ворчишь? — обратился к нему Прево. — Все равно нам торчать здесь до утра. Ведь если какие-то мосты еще и уцелели, то они находятся под обстрелом. Значит, надо делать то, что положено.
— А для чего делать-то? — заметил парень. — Послушайте, господин лейтенант, неужели вы думаете, что мы их здесь остановим? Это же ерунда! Битва на Луаре, что ли?
Прево пожал плечами, продолжая копать. Но все-таки ему стало немного легче от того, что парень назвал его «господин лейтенант». Он этого не ожидал.
— Они ведь к самому Парижу подкатились, так, что ли? — продолжал парень.
— Париж, — сказал Прево, — это еще не вся Франция.
— А я парижанин, — отрезал солдат. — Значит, если они в Париже, сами понимаете…
У него было красивое мрачное лицо, обрамленное круглой бородкой.
— Вы что, не слушаете радио?
— Слушаю, — сказал Прево, хотя на самом деле ничего не слышал, — но я плюю на такие вещи.
— Одни мы, вот что, — сказал солдат.
— Кто это мы?
— Французы, — пояснил солдат. — Старая история: англичане, как всегда, смылись, а русские подписали соглашение с бошами.
— Оставь русских в покое, — сказал Прево.
— А я их и не упрекаю, — заметил парень. — Они не такие дураки, как мы.
Прево промолчал. Он глубоко вобрал в легкие теплый воздух. Пахло свежей водой и зеленью. Вдали медленно текла река, огибая песчаные отмели, позолоченные заходящим солнцем.
— Почему ты не окапываешься? — спросил он, стараясь говорить возможно убедительнее. — Вечером, если начнется бомбежка, ты еще как обрадуешься этой дыре.
— Нехорошее здесь место.
— Что поделаешь, не мы его выбирали.
Парень внезапно повернулся и, не попрощавшись, зашагал вдоль орешника к деревне.
— Так, — промолвил Прево.
Он вспотел и опустился на землю; положив лопату между ног, он провел рукой по влажному лбу, на котором слой пыли, смешанной с потом, образовал подобие маски. «Бордель! Форменный бордель!» — прошептал он.
Когда Симон вошел в деревню, жителей там почти не оказалось — хозяйничали одни военные. Все эти люди, которые несколько часов назад тащились куда-то, не зная зачем, сейчас, казалось, обрели цель — они устраивались на ночлег. Несколько грузовиков стояло на площади вокруг памятника погибшим.
— Неплохую вы тут создали мишень, — заметил Симон.
Никто не отозвался.
— Я ведь для вашего же блага говорю, — добавил он, нарочито усталым жестом взмахнув рукой.
— Не станем же мы торчать тут до бесконечности, — заметил кто-то.
— А как на войне бывает, сами знаем. Вдосталь нагляделись. Правда, ребята?
— Еще бы, — буркнул один из шоферов.
Симону вдруг стало стыдно за свою еще совсем новую форму, на которой война оставила единственный след — пятна под мышками. Какое, собственно, он имеет право учить этих людей, которые отступают от самой Бельгии? И ему страстно захотелось хоть раз побывать в огне. Миллионы людей, мирное гражданское население — женщины, дети, старики — ощутили на себе дыхание смерти, а он… У него есть форма, каска, новенький револьвер — револьвер, которым он еще ни разу не пользовался, если не считать двух пуль, выпущенных в сонную гладь лужицы и потревоживших лишь буколических лягушек… Тут он вдруг заметил, что у входа в мэрию начал собираться народ. Толпа росла, как она растет на улице, где только что произошел несчастный случай, объединяя людей, которые до этой минуты существовали каждый по себе. В толпе у многих были какие-то обновленные лица, будто в них вдохнули жизнь. Иные стояли понуро, с потухшим взором, еще более мрачные, чем те солдаты, что бродили по улицам или преследовали бездомных кур.
— Что случилось? — спросил Симон. — В чем дело?
— Говорят, — отозвался кто-то, — что русские объявили Германии войну. По радио передавали.
Сердце у Симона вдруг забилось медленнее, глуше.
— Вы в этом уверены? — спросил он.
Слова с трудом сходили у него с языка.
— Может, оно и неправда, но об этом по радио передавали.
— Кто-нибудь сам слышал?
— Конечно, слышал.
В голове у Симона стоял гул.
— Это все меняет, — заметил кто-то.
— Если это правда, значит, черт побери, снова придется тянуть лямку.
Тот же голос звучал и в душе Симона. «Значит, война не кончится. Произведут перегруппировку сил, и ты не увидишь Камиллы», — твердил этот голос, заглушая другой голос, шептавший, что теперь все будет в порядке. Симон не решался поверить услышанному.