— Вы едете с юга?
— Нет, из Лиона.
«Вчера вечером в Лионе в который раз пришлось опять расставаться с Камиллой, смотреть на нее, стараясь навсегда запечатлеть ее образ. Теперь, после десяти лет совместной жизни, мне кажется, что я смотрю на нее так чуть ли не с самого детства. Поэтому глупо даже спрашивать, люблю ли я ее. Просто глупо. Камилла — моя жизнь. Она часть меня. Она неотделима от меня. Когда я расстаюсь с ней, она — моя тревога. А когда я уже расстался с ней, она — моя свобода».
— Не очень веселый город.
— Да, — соглашается Симон. — Зато красивый, как на гравюрах.
— Почему на гравюрах?
— Именно на гравюрах, а не на почтовых открытках. На гравюрах слегка порванных, чуть запачканных. — Симон понижает голос. — Это освещение очень смешно искажает лица.
— На кого же я, интересно, похожа?
— Ваше лицо похоже на маску. Вы… Я недостаточно хорошо помню вас по Тулузе… — Он улыбается. — Во всяком случае, сейчас это очень красивая маска…
Жюстина приподнимает брови и огорченно качает головой.
— Ай-ай-ай!.. Не прошло и минуты, как вы уже расточаете комплименты, да какие пошлые…
— Представьте себе, я ничуть не обиделся. До Парижа нам осталось двадцать минут. Поэтому я и решил сказать вам самое важное, самое бесспорное и то, что может доставить вам удовольствие…
— Не будьте фатом.
Тем не менее она улыбается. Лицо ее на одном уровне с лицом Симона. Они стоят, касаясь друг друга. «Интересно, — подумал Симон, — какого цвета были бы эти серые лучистые глаза ночью, при свете свечей».
— Вот видите…
— Что вижу?
— Вы улыбнулись.
Она молчит. «Как все просто, — подумал Симон. — Что, собственно, нужно для того, чтобы подобные глупости имели успех? Нужна война, немецкий патруль, поезд, который в любую минуту может подвергнуться бомбежке, сознание, что тебя могут арестовать. И нужно, чтоб была Камилла. Если бы не было Камиллы, я не чувствовал бы себя так свободно. Я бы волновался. И действительно говорил бы пошлые комплименты. Но сейчас… сейчас я могу играть».
— О чем вы думаете?
«Вот это уже лучше. Она вступает в игру».
— О жизни, — отвечает Симон. — О вашей жизни и о моей.
— Какой счастливый случай свел нас вместе! Верно?
— Нет, это не случай. Это судьба.
Она приподнимает брови.
— Какая глубокая мысль! — Она больше не улыбается. — Не надо бросаться такими словами.
— А я и не бросаюсь. Ведь еще Наполеон сказал: «В наше время политика — это рок». Вы, может быть, считаете, что это не так? Тогда как же?
Жюстина отворачивается. Симон смотрит на ее профиль и находит его безупречным. Ему не стыдно восхищаться безупречной красотой. Вот если бы речь шла о любви — тогда другое дело. А пока он со спокойной совестью может восхищаться Жюстиной.
Она молчит. Поезд замедляет ход, скрипит, вздрагивает. Кто-то, подняв шторку на окне коридора, громко восклицает:
— Что они тут бомбили? Должно быть, это сортировочная станция!
Когда глаза привыкают к темноте, Симон видит за окном черную громаду паровоза, задравшего кверху колеса, похожего на животное с выпотрошенными внутренностями, застигнутое смертью на бегу.
У самого лица Симона — ухо и щека Жюстины. Он опускает глаза. Он шепотом спрашивает:
— У вас там все в порядке? А как поживают те, с кем мы тогда ели рагу?
Она быстро поворачивает голову, и губы ее невольно касаются щеки Симона.
— Пробюс заболел, — еле слышно произносит она.
— Серьезно?
— Довольно серьезно.
— Врачи… французы?
— Нет.
— Давно?
— Да вот уже два месяца.
— В Тулузе скверный климат.
Он произносит это машинально, внезапно охваченный смутным страхом, боязнью ареста. Перед его мысленным взором с необычайной ясностью возникает лицо Пробюса, которого он едва знал, и вслед за тем возникает воспоминание об ужине в Тулузе, который кажется ему сейчас прощальным и каким-то особенно торжественным благодаря Жюстине и нежным взглядам Пробюса, обращенным к ней. Так или иначе, но ни о какой игре уже не может быть и речи.
— До чего же черная ночь, — замечает Жюстина.
— Не чернее всех прочих — обычная военная ночь… Извините меня, пожалуйста…
Жюстина искренне удивлена.
— За что же?
— Я прошу у вас прощения… за эти пошлые комплименты… Я… я не знал.
Пассажиры засуетились, собирая и связывая свои немыслимые пожитки, поднялась толкотня, и Симона с Жюстиной бросило в объятия друг друга, как влюбленных в метро.