— О чем ты думаешь?
— О социальных проблемах.
Жюстина состроила детскую гримаску.
— А в мирное время… ты тоже занимаешься социологией?
— Нет, историей. Во всяком случае, хотел заниматься. А теперь…
Он берет в свои ладони руку Жюстины.
— Я люблю Париж, — говорит он. — Люблю его больше Франции. Ведь Франция — это в конечном счете идея, абстракция. Ты понимаешь, что я хочу сказать? А вот Париж…
— Это потому, что ты провел здесь юность.
— Да, конечно. Но видишь ли, все, что было до войны… я никак не могу связать это с настоящим… Только здесь, в Париже, я нахожу нити прошлого. Но не будем об этом говорить.
Жюстина пожимает руку, в которой лежит ее рука.
— Ты давно здесь не был?
— Да, со дня перемирия. Все это время я жил в южной зоне. — И вдруг он добавляет: — Знаешь, давай выйдем из вокзала вместе.
Она прижимается губами к самому его уху:
— У тебя нет при себе ничего копрометирующего?.. У меня нет.
— У меня тоже.
— Значит, мы свободны, как птицы.
— Как птицы.
Он пригибается к ее уху:
— Как тебя зовут по документам?
— Это тебе не обязательно знать. Больше того: ты даже не должен этого знать. Мы ведь не знакомы. — Она смеется. — Ты пристал ко мне в поезде. Ты ловелас. Немцам это нравится. Это им понятно. Лучшего объяснения для них не придумаешь. Они бы с удовольствием поменялись с тобой местами.
— А ты не отличаешься скромностью. И ты права. Я сейчас схожу за чемоданом и догоню тебя на перроне. Пристану к тебе. Буду назойлив. Буду отчаянно за тобой ухаживать. Меня интересуют только женщины — значит, политикой я не занимаюсь. Это вполне логично.
Она кивает.
— Ты мне нравишься: ты такой веселый…
— Вот тут ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься. Если бы ты знала, до какой степени ты ошибаешься!
Он на секунду задерживает ее нежную руку в своей, потом выпускает ее пальцы и уходит, не обернувшись. Люди на его пути возмущаются. Все до предела взвинчены. От усталости и страха стали злыми. Ненавидят друг друга.
Купе постепенно опустело. Кавалер ордена Почетного легиона сидит в коридоре на чемодане. Он болтает с полицейским, уже надевшим берет. Он говорит:
— Что поделаешь, так уж у нас повелось во Франции. Всем на все наплевать.
— Извините, — говорит Симон.
— A-а, вот вы где! Попомните, что я вам сказал: кто слишком много болтает…
— Что, что? — переспрашивает Симон.
Полицейский поворачивает к нему бледное лицо, которое кажется еще меньше под огромным, лихо надвинутым на лоб беретом.
— Я знаю, мосье не любит сардины в масле. Что ж, пусть в таком случае делает как все. Пусть жрет брюкву…
— Именно это я и делаю, — сказал Симон.
— Что? — вмешался в разговор кавалер ордена Почетного легиона. — Вы что, издеваетесь над нами, что ли?
— Оставьте, — заметил полицейский. — Мы уже подъезжаем.
— Все они на один лад скроены, — вздохнул кавалер ордена Почетного легиона. — Бедная Франция!
Полицейский пожимает плечами. Сразу видно, что Франция — это его забота, но уж очень много у него с ней хлопот.
Кавалер ордена Почетного легиона бурчит себе под нос:
— Мерзавец! Нетрудно догадаться, где его дружки… В Лондоне или в Москве, конечно.
Он сказал это в расчете на поддержку, но, видимо, хватил через край. Вокруг тотчас воцаряются молчание и страх. Пройдут годы. И в один прекрасный день этот тип заявит: «Во время оккупации я не давал наступать себе на ноги!» Чем напичкана эта голова? Возможно, он просто не любит людей. Люди ему осточертели; все они одним миром мазаны. А возможно, он хочет отвлечь внимание от себя, так как везет полный чемодан масла.
Поезд останавливается под навесом, На перрон высыпают пассажиры, которых никто не встречает. Они расходятся, перешептываясь, охая. Симон слышит, как какой-то служащий говорит в ответ на чей-то вопрос:
— Нет, нет, никаких чрезвычайных постановлений. Комендантский час начинается в одиннадцать. Советую вам поторапливаться. Они немного нервничают, но никаких чрезвычайных постановлений нет.
Громкоговоритель орет по-немецки о «разрешениях на въезд». Два жандарма в касках смотрят на стадо штатских. Один из них держит на поводке овчарку, лежащую у его ног. За жандармами, метрах в пятидесяти, — Жюстина. Она поставила чемодан, делая вид, будто устала и ищет, кого бы попросить помочь. Симон прежде всего обращает внимание на то, чего он до сих пор не видел: ее бедра, ноги. Обидно, если что-то произойдет до наступления ночи.