Сыщик в штатском рылся в его чемодане; по бокам стояли два эсэсовца с сигаретами в зубах. Он посмотрел на свет рубашку, затем с помощью градуированной линейки удостоверился в том, что у чемодана нет двойного дна.
— А это что? — спросил он, протягивая Симону перевязанный бечевкой пакет.
— Это… это книги.
— А может быть, листовки? — заметил один из эсэсовцев, швыряя в сторону сигарету. — Развяжите…
Симон внезапно вспомнил, что в последнюю минуту захватил для Бюзара «Борьбу с ангелом» Мальро. Эта книга недавно вышла в Швейцарии, и ее без труда можно было найти в бывшей южной зоне. И как только он не подумал, что такая книга, изданная в Швейцарии и подписанная этим именем, может в случае серьезного обыска навлечь на него подозрение? Развязывая бечевку и ощупывая непослушными пальцами плотную бумагу дорогого издания, Симон внезапно понял, чем объяснялась его неосмотрительность. Такие вещи трудно объяснить, но не трудно понять, так как это плод длительной работы, происходившей в сознании без вашего ведома… А неосмотрительность его объяснялась тем, что, прочитав книгу, он не обнаружил в ней, как и сказал Бюзару, ничего особенного. Он вспомнил даже, что был немало удивлен, когда «Леттр франсез», выходившая в подполье, в том самом номере, где было опубликовано последнее письмо ее основателя Жака Декура, расстрелянного фашистами, уделила столько места — целую страницу — разбору «Орешников Альтенбурга», первого тома «Борьбы с ангелом». Сам он тщетно пытался найти здесь то, что нашел в свое время в «Условиях человеческого существования», — книге, которая, как и «Потемкин», неразрывно связана в его памяти с порой, когда формировались его убеждения. Он тщетно пытался найти в «Борьбе с ангелом» то, что ему так необходимо сейчас, чтобы преодолевать полицейские кордоны, чтобы носить чемоданы, чтобы не тосковать от неизбежного для подпольщика одиночества. Обнаружил же он в ней лишь длинные и порою скучные рассуждения о смерти. А разве можно помочь человеку жить рассуждениями о смерти? Смерть, очевидно, не такое уж страшное дело, раз столько людей без дрожи смотрит сегодня ей в лицо. Тем же, кто ее боится — а именно к их числу принадлежит и он сам, — надо помочь преодолеть этот страх, а не толкать их в паскалевский ад («который представляется в виде великого множества людей, закованных в цепи…»), где каждый знает, что если сосед исчез, то теперь очередь за ним.
Полицейский в штатском протянул руку с сигаретой. Симон подал ему книгу. Полицейский стал медленно переворачивать страницы:
— Издано в Швейцарии?
— Да, но книга продается в южной зоне.
— Странно.
— Я купил ее у букиниста.
Полицейский пожал плечами, но это ровно ничего не значило. Полицейские часто пожимают плечами, как бы говоря, что их не проведешь — уж они-то знают, что все вокруг лгут.
— О чем здесь говорится?
— Это философская книга.
— Политики нет?
— Нет.
— Но ведь Андре Мальро — коммунист.
— Нет.
— Откуда вам это известно? Вы что, знаете, кто коммунист, а кто нет?
— Нет, конечно.
— Тогда что же вы говорите?
— …
— Можете опустить руки, — сказал полицейский.
Он пробежал глазами несколько страниц. Между его пожелтевшими пальцами медленно ползли вверх кольца дыма.
— Эта книга о Германии? Нет? Однако она об Эльзасе. А я как раз из Эльзаса.
— …
Он сказал по-немецки двум эсэсовцам в форме, которые со скучающим видом по-прежнему стояли рядом с ним, что он больше в них не нуждается; они могут заняться другими задержанными.
— Книги я у вас отбираю, — сказал он. — Провоз книг запрещен.
Он с усмешкой посмотрел на Симона. Или, быть может, это дым заставил его прищуриться?
— Между нами говоря, не понимаю, почему запрещают провозить книги. Вот вы, например, встречали когда-нибудь человека, который под влиянием книги переменил бы свои убеждения? Люди не потому отказываются от своих мнений. Вы знаете, почему они это делают?
— …
— Ну так я вам скажу: полиция заставляет людей менять убеждения. Для того она и нужна.
Громкий смех заставил его обернуться. Один из эсэсовцев извлек из чемодана кавалера ордена Почетного легиона свиной окорок. Он замахнулся им, как дубинкой, словно собираясь прикончить толстяка, а тот, побледнев как мел, бормотал: