— Красавица моя, — говорит Майор, обращаясь, собственно, не к ней, а ко всему столу, — пора бы тебе знать, что коммунист всегда на посту. Казо не пьет, как все мы, грешные, в честь Четырнадцатого июля. Он заботится о наших душах. От джаза можно перейти к кино, от кино — к поездке Блюма в Америку. А чем, собственно, занимался Блюм в Вашингтоне? Он не только открыл двери Франции американскому кино. Он подготовил полный переворот во французской политике и полное ниспровержение старых союзов. Вот что он сделал. Потому что одно вытекает из другого.
Казо не сердится. Высоко подняв брови, он с грустью смотрит на Майора.
— Если ты хочешь отравить нам вечер, — говорит он, — так представь себе, это вполне тебе удалось…
Все собираются вокруг Казо. Похлопывают его по спине. Уверяют, что любят его и думают, как он.
— Но только, пожалуйста, хоть на один вечер оставь нас в покое. Ведь сегодня годовщина взятия Бастилии!
Он вежливо улыбается. Он говорит, что они несерьезные люди.
— Ошибаешься, — говорит Симон. — В общем-то мы люди серьезные. Но нельзя же всегда говорить об одном и том же.
Камилла курит, прикрыв глаза. Симон встает и церемонно приглашает ее танцевать, воспользовавшись уступкой, которую сделал оркестр для тех, кто, подобно ему, знает лишь довоенное танго. Они танцуют, прижавшись щекой к щеке. Он говорит:
— Вы учитесь, мадемуазель?
— Я очень хотела учиться, — отвечает она, — но началась война и мне пришлось зарабатывать на жизнь.
— Я ведь шучу, — заметил Симон. — Я представил себе, что мы с тобой только что познакомились и я занимаю тебя болтовней, как это принято в таких случаях. А ты сразу стала попрекать меня. Что с тобой?
— Ничего. А почему ты спрашиваешь? Совесть заговорила?
— Почему совесть?
— Поройся в своей памяти.
— Сегодня Четырнадцатое июля, — тихо говорит Симон. — Сейчас начнется фейерверк. Ты думаешь, я забыл?
— Не знаю. Я не забыла. А вот ты…
— Тебе не хочется танцевать?
— А тебе хочется?
— Ты же знаешь, что я не умею танцевать.
— Ну что ж, в таком случае не будем. К чему притворяться, будто это доставляет нам удовольствие?
— Ты сердишься?
Он прижимает ее к себе. У нее тот же голос, от нее пахнет теми же духами, у нее тот же затуманенный взгляд, который покорил его в тот первый вечер. Она нисколько не изменилась после того вечера, когда они Четырнадцатого июля любовались жалким фейерверком в Сен-Реми. Он твердит: «Это она, это моя любовь». На глаза ему навертываются слезы. Но разве можно плакать по-настоящему и в то же время так стремиться к Жюстине?! Эти слезы ничего не стоят. Да и вообще, что такое слезы?.. Камилла говорит: «Да, конечно!» — и вздыхает.
— Да, конечно, ты любишь меня, я — твоя любовь. Ты говоришь это, но сам не веришь. А ведь это правда. Никто не будет любить тебя так, как я. Никто, слышишь…
Она качает головой, как бы подтверждая, что это так, что это очень осложняет жизнь, но тем не менее это так. Тут уж ничего не поделаешь: «Никто не будет любить тебя так, как я».
— Но, дорогая моя, я ни от кого и не требовал такой любви, — говорит Симон. — Я никого в этом смысле не поощрял. И к тому же это невозможно. Даже если б кто-то и захотел полюбить меня так, как ты, из этого ничего бы не вышло. На твоей стороне всегда будет преимущество многих лет совместной жизни… И потом, мы с тобой полюбили друг друга в такую пору… ничто не может сравниться с чувствами, которые испытываешь в этом возрасте. Так бывает, когда впервые видишь море. Что с тобой, ты плачешь? Прошу тебя, не надо.
Он почувствовал соленый вкус слезинки, скатившейся по ее щеке и пощекотавшей ему щеку.
— Я не плачу, — сказала она. — Ты все так хорошо объяснил. Просто удивительно. Но, к несчастью…
— Что к несчастью?
Она вздыхает.
— К несчастью…
— Это из-за…
— Плевала я на это…
— Ладно, ладно.
Он отстраняется от нее. Его глаза встречают взгляд голубых глаз Марко.
— Не нравится мне этот парень, — говорит Симон.
— Какое это имеет значение?
— Как ты догадалась, о ком я говорю?
Она пожимает плечами.
— Это не так уж трудно. Я угадываю все твои мысли.
— Так говорят, но это неправда, потому что люди не могли бы тогда жить вместе. Ты считаешь, что я ревную?
— Конечно, ревнуешь. И это глупо.
— Значит, я люблю тебя.
— Это ровно ничего не значит, и ты это прекрасно знаешь. Можно ревновать человека и больше не любить его.
— Ты считаешь, что я тебя больше не люблю?