Он умолкает. Все это ему наскучило. Его тянет в «Пикадор», где ждет Жюстина. Потом она пойдет к себе. Он сможет пойти к ней, если захочет. Она будет ждать его. Она уже ничего не скрывает. С тех пор как она сняла маску, которая была на ней в лионском поезде, выражение ее лица почти всегда одинаково. Она говорит либо «да», либо «нет». Она не играет. Однажды она сказала:
— Какая я неблагоразумная. Я не заставляю тебя волноваться. Не заставляю тебя заботиться обо мне. Должно быть, это неправильно. Но я не хочу. Это мне не нравится.
Танец кончился. Симон целует руку Камиллы и церемонно отводит ее на место. Майор о чем-то разглагольствует. Казо слушает, высоко подняв брови, упершись подбородком в сцепленные руки. Слушает, как экзаменатор. Речь идет по-прежнему о флагах.
— А вы, как я вижу, не очень продвинулись! — говорит Симон.
— Дорогой мой, — изрекает Майор, — мы мыслим диалектически. Ты правильно заметил насчет флагов. Сейчас их, безусловно, меньше. И с каждым годом их будет становиться все меньше.
Майор добавляет, что пора бы и перестать строить воздушные замки.
— А кто, собственно, их строит? Во всяком случае, не мы, — говорит Симон.
— Но и не мы, — говорит Казо. — Вы их строите. Вы только и говорите, что о революции. От движения Сопротивления к революции! Планы, контрпланы — сплошная мышиная возня. Пыжитесь изо всех сил. Не смешите меня!
— Его можно понять, — говорит Симон. — Когда в Шестнадцатом округе на особняках появились советские флаги, в самом деле казалось, что мы стоим на пороге великих событий.
— Хозяева этих особняков велели горничным приготовить красные флаги, — говорит Майор, отнюдь не склонный принимать на свой счет слова Казо. — «Мари, будьте добры, разыщите нам красный флаг, да поскорее, пожалуйста…» Но все это эпизоды. А факты показывают, что мы остановились — и дальше ни шагу. История застопорилась.
Майора спрашивают, что это значит: как может история застопориться? Но это слово ему понравилось. Он повторяет:
— Застопорилась, дорогой мой, застопорилась. Механизм цел. Все части его на месте. Все готово, и тем не менее он не действует. Что-то в нем застопорилось.
— Но что же именно?
Майор говорит, что не надо бояться слов: революция застопорилась.
— Мы ведь верили, что она будет, правда? Может, вы хотите сказать, что в августе сорок четвертого года вы в это не верили? И в сентябре тоже?
— В августе верили, — признается Симон, — а в октябре уже нет. Но все лето я верил.
— Верил во что? — серьезно спрашивает Марко.
— Тебе же сказали во что. Мы верили, что произойдет нечто необыкновенное. Нечто великое…
— А все-таки что же?
— Что?.. А вот что… Мы были наивные люди. Да, именно наивные: видели красные флаги в окнах, шатались по улицам с автоматами… И в конечном счете решили, что уже взяли Зимний дворец или скоро его возьмем… Это… Словом… это был «Потемкин», если угодно…
— Я этого фильма не видел, — заметил Марко. — Вы просто бредили. Сколько тогда было американских дивизий во Франции? Нет, право, вот уж романтическое поколение.
Симон чувствует, что в нем нарастает желание противоречить.
— Ну и что же?
Марко фыркает. Его голубые глаза пристально смотрят на пары, кружащиеся в танце под трехцветными огнями, но не видят их.
— Все это ни к чему, — говорит он. — Если бы я прислушивался к голосу чувств, меня бы уже давно не было на свете.
— Дорогой мой, — заявляет Майор, — вы преувеличиваете. Если бы вы сами не были немножко романтиком, вы бы не сидели в лагере, а готовились бы стать инспектором финансов.
— А я и готовился, — говорит Марко.
— Чудесно, чудесно! — восклицает Майор. — Вот вы и убили двух зайцев, мой дорогой, убили двух зайцев. Если при этом вы не совершите ошибки и не вступите хотя бы на время в коммунистическую партию, я могу предсказать вам весьма головокружительную карьеру, просто го-ло-во-кру-жительную, мой дорогой!
Клара заявляет, что они ужасно ей надоели. В эту минуту с беспечным видом, раздув ноздри и словно ко всему принюхиваясь, появляется Бюзар. Он бросает на Клару взгляд, какой в 1943 или в 1944 году означал: «На это дело я иду сам». Все располнели после Освобождения, особенно Майор, но Бюзар остался все таким же худым. Глаза у него блестят, нос острый, шея жилистая. Он похож на дьявола и, конечно, знает об этом. Он приглашает Клару танцевать. Майор умолкает и нервно покусывает ус. Все смотрят на эту пару. У Бювара танцует все — и голова и глаза. Он подпрыгивает и откидывает голову назад, чтобы лучше видеть партнершу.
— Он хочет пленить ее, — громко говорит кто-то.