— Что с тобой, милый? У тебя такой измученный вид! Что случилось?
Он успокаивает ее, произносит избитые, банальные фразы:
— Страшно жарко, можно задохнуться… Как глупо было назначить тебе свидание здесь… Ты давно тут?.. Безумие оставлять тут такую красавицу, как ты…
Она смеется, встряхнув золотистыми волосами.
— Это было бы безумием, если бы я обольщалась чарами здешних мужчин… Хотя, откровенно говоря, я, может быть и способна на такое безумие… Да, да. Здесь попадаются типы, и в самом деле готовые ради тебя на любое безумство. Один только что прислал мне записку на листке из блокнота. Он написал: «Все, что пожелаете…» Я ответила на том же листке.
— Неужели ты ему ответила?
— Потребовала миллион.
— А если бы у него оказался миллион?
— Ну, знаешь, тот, кто может потратить миллион, не станет охотиться за женщинами в «Пикадоре».
— Но ты все-таки ответила! А если бы он заявил, что согласен?
— Не глупи… А что мне было делать, по-твоему? Пойми, я ведь женщина, сижу тут одна. Жду. Пью коктейль с вишенкой… Курю американские сигареты. Весь народ танцует, все на улице. В самом деле, не читать же мне газеты вечером Четырнадцатого июля!
— Ты сердишься?
— Не в том дело. Но такова жизнь.
— Да, — подтверждает Симон, — жизнь такова.
— Тебя злит то, что я рассказала?
— Да нет, что ты выдумываешь! Почему я должен злиться?
— Бывают ужасно ревнивые мужчины, ты себе даже представить не можешь. Они пришли бы в ярость. Но ты, видно, не ревнив.
— Не уверен.
— Меня ты не ревнуешь.
— Верно. Но правда, так лучше?
— Это уж другой вопрос.
— Но все-таки лучше?
— Пожалуй.
— Знаешь, я сегодня чуть с ума не сошел. Был просто нелеп. Камилла начала флиртовать с одним типом… Ей было явно приятно с ним. Она веселилась. А у меня голова пошла кругом. Как это нелепо! Какая это страшная болезнь. Сейчас, по дороге сюда, я был сам не свой. Даже о тебе не мог думать. Вот и теперь — я здесь, с тобой, мне хорошо, но… но голова занята другим. Я здесь и не здесь. Тебе я могу сказать правду.
Жюстина не отвечает. Она не смотрит на Симона, усердно ловит красную вишенку на дне стакана, надкусывает ее и говорит:
— Смотри-ка, она без косточки.
— Я навожу на тебя тоску. Не стесняйся, можешь сказать прямо. Я тебе надоел, ты совершенно права.
— Если бы ты мне надоел, я бы сказала. Мне хочется тебе помочь, но не знаю, что для этого нужно сделать. Раз тебя удручает, что Камилла проводит вечер с другим, значит, надо было самому оставаться с ней. Чего же проще? Больше ничего не могу посоветовать.
— Я не хочу потерять тебя.
Она не отвечает. Неторопливо, без особого любопытства, оглядывается кругом. Двое посетителей играют в кости. Американец в военной форме сидит, тупо уставившись в пустой стакан. Ему усердно строит глазки какая-то проститутка. Она уже немолода, чересчур накрашена, перед ней пустая чашка из-под кофе, на чашке следы губной помады. Американец ее не замечает. Бармен за стойкой молод, недурен собой. Он ловко, как фокусник, орудует стаканами и бутылками. Слышно, как с глухим стуком ложатся на стол костяшки, как громко звенит о стекло длинная металлическая ложечка, которой бармен помешивает кубики льда для коктейля. Из дансинга, расположенного в подвале, доносится музыка. Глухие урчащие звуки напоминают гул метрополитена. Временами из этого гула отчетливо вырывается громкий голос трубы. На стойке в шекере торчит пучок флажков — в честь Четырнадцатого июля.
Бармен приносит два стаканчика, он обращается с ними так осторожно, будто у него в руках хрупкие стебельки.
— Народу маловато, — говорит ему Симон.
— Такой уж нынче день. Все посетители либо на улице, либо в дансинге.
— Скажите, почему на стойке нет советского флажка в честь Четырнадцатого июля?
— Ну, здесь это многим не понравилось бы.
Бармен охотно объясняет; ему, видите ли, в общем совершенно безразлично, он высказал только чисто коммерческое соображение.
— Но я уверен, — не отстает Симон, — что в прошлом году этот флажок тут был.
— Понятия не имею. В прошлом году я был в армии. Но возможно, конечно. В прошлом году это было в моде.
Бармен удаляется, предварительно сунув под пепельницу чек.
Жюстине наконец удается поймать вишню. Она говорит:
— Что значит: «Я не хочу потерять тебя»? Это не в твоей воле. Я ведь ничего не требую. Довольна я или недовольна — это мое дело. Но не хочу видеть тебя несчастным. Ты себя изводишь.
— Об этом мне уже говорили. А что делать — ума не приложу, — бормочет Симон.