Правой рукой он крепко сжимает руку Жюстины, лежащую на бархатном диванчике.
— Я знаю, что осложнила тебе жизнь. Ты мне заявил об этом при первой же встрече. Сказал довольно недвусмысленно: «Ты осложнила мне жизнь».
— В действительности я так не думал, — тихо говорит Симон. — Я мог любоваться тобой, не боясь тебя потерять. Меня ничто не тревожило. Твое появление не вызвало в моей жизни никаких проблем. Я полагал, что они никогда и не возникнут, потому что у меня есть Камилла и, следовательно, все вопросы решены раз и навсегда. Хотел уверить себя в этом, чтобы не омрачать своего счастья с тобой. Но теперь убедился, что это невозможно.
— Что невозможно?
— Невозможно жить так, как я живу сейчас. Все идет прахом. Я вдруг почувствовал, как летит время. Уже второе Четырнадцатое июля мы вместе, помнишь, как мы мечтали об этом празднике вдвоем, и вот…
— Пойдем посмотрим фейерверк.
— Нет, нет, прошу тебя. Что угодно, только не фейерверк.
— Но почему?
— Фейерверк напоминает мне первую встречу с Камиллой. Небольшой фейерверк на празднике в пригороде… Впрочем… Нет, не пойду. Я себя знаю… только испорчу тебе удовольствие.
Она молчит, искоса смотрит на него, чуть склонив голову набок. Симон берет ее за руку.
— Скажи что-нибудь…
— Что ты хочешь от меня услышать? Сам должен решать, что для тебя главное. Я не требую от тебя окончательного выбора, если ты можешь и без этого быть счастливым. И даже если предпочтешь быть несчастным… ну что ж…
— А ты?
— Я… Это никого, кроме меня, не касается. Раз я здесь — значит, мне хочется быть здесь. Захочу уйти — скажу тебе прямо: ухожу…
— Так и скажешь?
— Так и скажу.
— Никак не могу избавиться от детских иллюзий, от ребяческого представления о жизни, которое я себе создал.
— Разве это так необходимо?
— Да. Надо наконец перерезать пуповину.
— Ты повторяешь чужие слова. Сам ты так не скажешь.
Симон удовлетворенно улыбается.
— Ты права. Это слова Бюзара.
— Ты не годишься в герои бюзаровского фильма.
— Но он прав…
— Не знаю… Это слова… для диалога в картине. И вообще поговорим лучше о другом. Кто там был?
— Обычная компания и, как всегда, еще несколько человек. Все то же самое. Майор закатил истерику, потому что Бюзару вздумалось испытать свои чары на девушке, которую тот привел. Да! Вопреки обыкновению был еще и Казо, явился, очевидно, в честь взятия Бастилии, но он скоро ушел.
— Он меня недолюбливает.
— Ты олицетворяешь собою грех. А Казо грех противопоказан. Однажды я ему все-таки рассказал, как ты ходила в конспиративную квартиру на улицу Флери проверить, все ли благополучно. В конце концов, это было сделано для него…
— А что он сказал?
— Что-то буркнул. Без всяких комментариев.
— Пошли отсюда, — внезапно сказала Жюстина. — Я хочу посмотреть фейерверк. Почему ты упрямишься?
— С фейерверком у меня связаны воспоминания.
— У меня тоже. Четырнадцатого июля у всех есть что вспомнить. Камилла — та пойдет. Она…
— Не думаю. Марко не из тех, кто любуется фейерверками. Между прочим, это довольно любопытный тип…
— Брось думать о нем. Дай другим жить, в конце концов! Дай Камилле жить так, как ей хочется. Ты не имеешь права, нельзя быть несправедливым.
— Верно… Пошли.
Вскоре они вышли на Елисейские поля. Здесь сплошным потоком двигались тысячи машин, в обычные дни стоявших на приколе из-за нехватки бензина, и улица приняла свой прежний облик.
— До войны я ни разу не был в этом районе, — заметил Симон. — Впрочем, для меня тогда Париж ограничивался левым берегом, иногда я еще бывал в районе Центрального рынка.
— Ты там бывал? Ходил туда ужинать?
Симон горько рассмеялся.
— Да нет же! Просто мы с Камиллой искали приюта в захудалых отелях. Мы были беспомощны, как дети. До сих пор помню шум рынка, грохот грузовиков и… разговоры в соседнем номере. Там был отель «Три волхва». В то время я еще верил в любовь до гроба. Был безумно романтичен. До глупости.
— А разве это плохо? — настороженно спросила Жюстина.
— Что ж тут хорошего? Просто ребячество. Не было ничего похожего на правду. Лубочные картинки. Любовь я представлял себе, как большую дорогу, которой нет конца. А Революция рисовалась мне в громовых раскатах и озарении молний. Мы жили мечтой. Не только я, но и все прочие. На все взирали с палубы броненосца «Потемкин». Понимаешь, для нас существовали только Вечная Любовь и Шествие на Красной площади. Что-то в этом роде. Аллегория, персонажами которой мы себя вообразили… Потом началась война… Не стоит говорить о ней. Я впервые увидел смерть, она оставила во мне неизгладимый след, о ней постоянно вспоминаешь, потому что человек погиб рядом, на твоих глазах. Его раздавил грузовик. Обыкновенная дорожная катастрофа! Можно, конечно, говорить себе, что и Фабриций дель Донго в битве под Ватерлоо успел испытать не намного больше, но это не утешение.