В тот же день комиссар показал свой характер.
Ходили вместе Белоненко, комиссар, Витрогон и Трутень с Жежерей, искали подходящее место для лагеря. Надо построить хотя и, может быть, не капитальный, но все же утепленный барак, так как всем было ясно, что зиму придется зимовать в лесу. По дороге к ним присоединился Гаврило, одетый почти по-зимнему, прошлая ночь была не из теплых, а старый лесник боялся холода, поясницу ломило, когда простуживался.
Проходили квадрат за квадратом, пересекали поляны и дороги, вскоре зашли в такие дебри, что Лану даже не верилось — как неподалеку от райцентра могли сохраниться абсолютно непроходимые чащи и вековечные пустоши. Казалось бы, в любом месте можно было разбить лагерь, но если не Витрогон, то Гаврило каждый раз категорически возражали: то очень высоко — до воды не докопаешься, то слишком низко — в болоте утонешь, то близко к дороге, то просека не завалена, то лес неважный — с воздуха легко будет врагу заметить, а то молодые сосенки сплетались так тесно, что чуть ли не на коленках пришлось бы перелезать…
— По моему разумению, — сказал вдруг Гаврило, — лучшего места, чем Журавлиный остров, не найти. Как вы считаете, Савва Митрофанович? Правда же, не найти?
Витрогон минуту молчал, видимо, что-то вспоминал, переспросил:
— Это там, на границе районов? А там… не будем отрезаны?
— Да туда же запрудка проложена. Еще в гражданскую… Когда мы с Корзуном от петлюр в партизаны убегали, ни одна собака не пронюхала…
— Знаешь эту стежку, Гаврило?
— А чего же? Который год в лесу, считай, от самой гражданской…
— Показывай.
Белоненко сказал, что всем идти на розыски не стоит, Лан с Трутнем и Жежерей должны были возвращаться в лагерь.
— Надо выползать из этого леса… из этого капкана, не то худо будет. Вон слышали, что Вовкодав говорила? За каждого убитого фашиста пятьдесят наших… Да нам никогда не простят этого свои же, — заговорил вдруг Жежеря. — После войны скажут: из-за вас, такие-сякие, стреляли нашего брата. Если бы сидели тихо, если бы никто не дразнил оккупантов, наверняка они бы не так свирепствовали…
— Оригинальная точка зрения, — отозвался комиссар. — Даже неожиданная…
— Почему же неожиданная?
— Точка зрения пораженцев… Вы про «Майн кампф» Гитлера слышали? Знаете, к чему стремится, что планирует наш злейший враг? Он говорит: завоевывай и уничтожай, покорных превращай в рабов. Он говорит: буду вас убивать, а меня не смейте и пальцем тронуть, так как, дескать, я вам не прощу. Листовки Геббельса читали? Солдат наших, офицеров призывает сдаваться, пока не поздно, запугивает… Ну и что же, если в битве полегли тысячи, остальным с перепугу поднять руки вверх? Как же можно, друзья мои, так рассуждать, когда речь идет о Родине, о народе нашем, самому существованию которого угрожает враг?!
Лан замолчал. Взгляд у него был суровый.
Солнце, давно уже не летнее, но еще веселое и теплое, старательно вызолачивало верхушки деревьев, пожаром пылали гроздья рябины; радуясь погожему осеннему дню, разгуливали в кустах синички, перелетая стаей с места на место, то весело, то грустно щебеча; поползни шелестели сосновой корой; одетые в пушистые шубки белочки весело играли в свои звериные прятки.
Жежеря с Трутнем не замечали окружающей красоты, растерянно молчали, чувствовали себя беспомощными и пристыженными — поддались пораженческим настроениям. Первым откликнулся Жежеря:
— Товарищ комиссар! Юлий Юльевич, это вы уж напрасно. Мы же… не знаю, как Нил, а про себя скажу… Да разве же я не большевик?
Когда неподалеку появился Белоненко с товарищами, Трутень, пряча глаза, попросил:
— Товарищ комиссар, забудьте об этой болтовне. Проявили мы с Жежерей политическую незрелость, деваться некуда. Лишь бы товарищи не насмехались…
XXXII
Проходили дни. Они выдались погожими. Лес пылал в осеннем пожарище, сыпались на землю багрово-розовые листья осин, утренние ветры развеивали золотые червонцы берез, дубы заменили густую сочную зелень на кованую медь.
Однако над городами и селами стояла беспросветная темная ночь. Не видели люди солнца, не чувствовали его тепла и ласки, не радовало их синее небо. Старосты и полицаи бегали по хатам, с плетками и дубинками в руках, орали: «На работу», «Все на работу», «Убирать картошку, вывозить хлеб для великой Германии».
И предупреждали: «Лодырям — резиновые палки, а непокорным пуля».
На видных местах висели объявления: