Потом Генка куда-то шел на чугунных ногах и внезапно провалился в мягкое, темное. Больше он ничего не слышал.
Проснулся он от холодной воды, которой изо рта прыскала на него Серафима.
— Эх ты, мужик… Здоров спать.
— Сама-то давно встала? — из-под одеяла спросил Генка.
— Давно не давно, а уж наработаться успела.
Весь день Генка провел с Серафимой. Вместе ходили на ферму. Там Сима заставила его рубить свекольную ботву. Сунула лопату в руки — чистить загоны.
— Ну как работка? — посмеиваясь, спрашивала она.
— Ничего, один день можно.
— А если не один?
— И… не знаю. А ты как?
— Надо же кому-то. Вот скоро и до нас механизация доберется, тогда полегче будет.
— А другой работы нет?
— Костяшками, что ли, в конторе щелкать? Нет уж! — Она посмотрела на свои часики. — Что-то Кузьминична не идет.
И вдруг лицо ее начало розоветь, словно падал на него невидимый никому отблеск. Все ближе и ближе до фермы доносились потрескивания мотоцикла. Сима сбросила с себя черный халатик. И Генка только сейчас увидел, что она в шелковом платье с рукавами-фонариками.
Мотор заглох у самой фермы. Генка выскочил посмотреть, кто там. На мотоцикле, одной ногой упираясь в землю, сидел молодой парень. У него были большие, какие-то очень смешные уши и веселые глаза.
— Фьють — свистнул парень. — Это еще кто такой?
— Я тут, — забормотал Генка, — я с… Симой. А что, нельзя?
— Можно, — разрешил парень и посмотрел куда-то за Генку.
Генка обернулся. Сима, хмуря брови, смотрела на парня, а лицо ее светилось по-прежнему.
— Пришла Кузьминична?
— Нет еще.
— А ты оставь пока его, — кивнул парень на Генку.
Все так же хмурясь и светясь, подошла Сима к мотоциклу. Она уже занесла ногу, но нечаянно ее взгляд упал на Генку, и нога застыла в воздухе.
Генка, не отрываясь, смотрел на нее.
— Нет, не поеду, — сказала Сима и лицо ее потемнело.
— Чего ты? — удивился парень. — Ведь договорились. — Он тоже посмотрел на Генку. — Купишь туфли — и обратно, за два часа обернемся. А то, смотри, раскупят.
— Сказано — не поеду, значит, не поеду.
— Как хочешь, — протянул парень. — Он еще чего-то подождал и рывком нажал на педаль.
Сима повернулась и ушла на ферму, а Генка присел на бревно, стал палочкой счищать грязь с сандалий. Хотелось разобраться в том, что сейчас увидел.
— А Симка где? — послышалось у самого его уха.
Он не заметил, как к нему подошла уже старая женщина в чистом фартуке, чистом головном платке и с мешком на плечах.
— Там она, — кивнул Генка на ферму.
— А ну, подсоби.
Женщина передернула плечами.
Генка посмотрел на свои вымытые руки, поднялся и неловко взялся за мешок. Женщина села и стала разглядывать Генку.
— А ты что ж — племяш ее, Федора сын?
— Сын. А вы что, знали папу?
Женщина усмехнулась.
— Знавала. — Она посмотрела на его клетчатые гольфы, на то, как он тщательно платком вытирает после мешка руки… — Не похож ты на него.
Второй раз уже Генка слышит это. Но ведь не мог же он измениться за каких-нибудь два-три дня!
Спать легли на сеновале. Сима сдвинула в сторону почему-то не прибитые несколько досок на крыше, и стало так, словно спишь под открытым небом.
— Зачем ты это?
— Люблю на небо смотреть. Я в школе больше всего астрономию любила. Не то чтобы там формулы какие, цифры, а вот просто звезды: Вега, Ригель, Сириус. Красиво?
— Красиво. А что это значит — Сириус, вот, например?
— Не знаю. Имена такие. Почему людям не дают такие? Меня если бы Вегой звали, я бы…
— Что?
— Красивая, наверное, была бы.
— Серафима тоже красиво.
— Ну уж красиво, скажешь. В будущем у людей, наверное, будут только красивые имена: Аннтоооон, — сказала она.
— Чего?
— «Антон» тоже оставят. Послушай, как звучит. Как колокол: Аннтоооон.
— Ии-ваннн, — сказал Генка. — Чем хуже?
— Ничего, — неохотно согласилась Сима. — Только Антон лучше.
— А Серафима — хорошее имя, зря ты. Вега хуже, вроде собачьей клички.
— Ничего-то ты не понимаешь, — вздохнула Сима. — Давай спать лучше.
Генка лежал, смотрел на звезды и думал. Почему так непонятно назвали звезды? Назвали бы по-русски. Чем плохо «звезда Серафима»? Он обязательно бы так назвал.
Он уже стал засыпать, когда услышал шорох в том углу, где тихо до этого лежала Сима. Скоро шорох перешел в бормотанье. Генка приподнялся, напряженно прислушиваясь. Белела в темноте постель, и едва-едва слышные слова доносились до Генки. «Бредит, — понял Генка, — вот потеха».