— Уедет милый мой, — бормотала Сима, — далеко уедет… — и замолчала.
Генка ждал. И Сима опять забормотала:
— Уедет милый мой, уедет далеко он, а я останусь здесь…
Прошло еще немного времени, и Сима медленно, словно подбирая слова, запела:
Передышка — и опять:
Сима пела. И то, как пела она, останавливаясь и часто спотыкаясь, делало эту невеселую песню особенно печальной.
«Сима», — хотел позвать Генка. Но голос его дрогнул, сорвался. А в Симином углу вдруг заплескался, забился торжествующий смех. «С ума, что ли, сошла? — испугался Генка. — То чуть не плакала, а то хохочет».
А Сима во весь голос и теперь уже весело запела ту же самую песню:
Генка подполз к ней и увидел, что она лежит, высоко взбрыкивая ногами.
— Сим, ты что?
— Не спишь? — обрадовалась Сима. — А я песню сочинила. Вот послушай. Нравится?
Отчего-то Генке стало ужасно больно. Он разозлился на себя, на Симу:
— Орешь тут, спать не даешь. Я думал… Думаешь, не знаю, про кого поешь?
— Ну, про кого еще? — с угрозой спросила Сима.
— Про этого, лопоухого.
— Кто лопоухий?
— Сама знаешь. И врет он все.
— Что врет?
— Все врет.
— А ты откуда знаешь?
— Да уж знаю.
— А ну иди отсюда! — закричала Сима. — Нашелся умник. Сам ты лопоухий!
Наутро Генка встал с чувством непоправимой беды. Что это он наболтал вчера вечером? Теперь Сима и знать его не захочет. И вечно у него так: ляпнет что попало, потом не расхлебать.
Когда он по лестнице слезал с сеновала, увидел ее в саду выбирающей спелую смородину. Она тоже увидела его, позвала, протянула банку с ягодами:
— Еще не ел, поди, в этом году.
Генка обрадовался, что Сима забыла ночную ссору, взял и стал прямо из банки сыпать себе в рот смородину, скользкие от росы ягоды катились за ворот, падали на землю. Сима смеялась, а Генка делал вид, что никак не может ни одной ягоды поймать в рот. Незаметно пролетел последний день. Опять ходили на ферму. И Генка с удивлением заметил, что Сима любит своих поросят. Вот как другие, например, любят щенят или котят… Всем у нее находились какие-то смешные, ласковые клички: Мурзилка, Огонек, Ленивец, Копытик. Одного розового поросенка она поймала на руки, когда тот лез кусаться к своим братьям, и стала ему выговаривать. Поросенок тыкался ей в шею своим любопытным пятачком, и хвостик закорючкой крутился у него безостановочно, как у настоящего щенка.
— Не подлизывайся, — ворчала Сима и легонько подшлепывала его.
Поросенок вырвался и помчался за коротконогим увальнем.
— Задиристый какой, — засмеялся Генка.
— А ему иначе нельзя. У него имя такое — Задира.
— Да ну? — поразился Генка. — А это кто? — попробовал угадать он. — Ленивец?
— Что ты, какой ленивец. Не видишь — слабенький он, потому и лежит. Сегодня пойдем в лес, я ему опять лекарства соберу.
— Какого лекарства?
— Травы. Думали, не выживет, а вот попил несколько дней, и уже ничего, гулять выпускаем.
Ходили в лес, собирали «лекарство» поросенку. Это была перистая травка, которую Сима называла гусиными лапками. Из нее Сима, оказывается, делала отвар и поила им поросенка.
— Откуда ты это узнала?
— Кузьминична научила. Она все травы знает.
— Не нравится мне эта бабка.
— Ох ты какой скорый, — удивилась Сима. — Кузьминична ему не нравится! Да добрее ее человека не сыщешь. Федю, отца твоего, от слепоты вылечила в войну. Слепнуть он начал, а тут немцы, врачей нет. Из других деревень и то к ней приходили.
— А чего она говорит, я на отца не похож?
— На Федора-то? Не знаю, мне год всего был, как он уехал, но говорят…
— Что говорят?
— Жалеют все, что уехал. Работник был золотой. Мальчонкой еще был вроде тебя, все умел, всякие машины правил, на работу везде первый, просить не надо.