Первой шла дюжина церковь-стражей в полированных стальных нагрудниках, с гладкими забралами шлемов, отражающими мир. Четыре барабанщика, шедшие позади бронированных рядов, начали мрачный ритм, который заглушил голоса монахинь и послушниц, ритм их ударов не соответствовал метру гимна. Позади барабанщиков восемь священников подняли длинные шесты, на которых развевались штандарты четырех архонтов и четырех провинций империи. Каждый штандарт находился под короткой перекладиной, на самом верху которой поблескивало серебряно-медное навершие.
Архонты ехали верхом, их жеребцы были настолько похожи, будто являлись детьми тех же родителей. Каждого архонта сопровождали по два клирика, на маленьких пони. Даже они носили серебряные цепи и роскошные мантии, отороченные мехом лед-рыси. Дюжина мужчин несла на двух шестах паланкин первосвященника.
Барабанщики прекратили бить только тогда, когда носильщики первосвященника опустили паланкин. Хор умолк, и никто не произнес ни слова, когда одинокий носильщик поспешил открыть дверь закрытого паланкина.
Молодой человек, светловолосый и красивый, в черном бархате, вынырнул из открытой двери, прижимая к груди книгу в кожаном переплете. Нона спросила себя: неужели священники и судьи даже в Необходимость носят с собой книгу, которая говорит им, что делать?
Первосвященник Джейкоб последовал за ним после почтительной паузы, маленький человечек, почти поглощенный своим парадным облачением — мантией с глубокими пурпурными складками, украшенной золотыми нитями, которые утяжеляли ее и не давали взлететь под порывами ветра. Короткие седые волосы выбивались из-под черного головного убора, спиралью поднимавшегося вверх. Он стоял в тридцати ярдах от Ноны, освещенный мерцающими огоньками, но все равно в этом человеке было что-то знакомое. Что-то такое, что заставило ее скривить губы.
Первосвященник зорко огляделся, не обращая внимания на протянутую носильщиком руку, которая должна была помочь ему спуститься. Помощник достал из паланкина длинный прямой посох, на пару футов выше него и сделанный из такого темного дерева, что мог бы быть черным, с золотым тиснением на конце — переплетшиеся альфа и омега Предка. Первосвященник взял посох и неодобрительно оглядел комитет по встрече.
Сестра Нож приблизилась с поклоном. Опустив глаза, она указала на ступеньки, где ждала настоятельница. Настоятельница стояла рядом не с Сестрами Яблоко и Сало, как это часто бывало раньше, а с Сестрой Колесо и Сестрой Роза из санатория, чьи воронкообразные головные уборы теперь, казалось, свидетельствовали о каком-то церковном старшинстве.
Поняв намек, первосвященник подошел к настоятельнице. Он шел, заметно прихрамывая, опираясь на посох. Позади него четверо архонтов спешились, и носильщики начали вынимать багаж из паланкина.
— Первосвященник Джейкоб! Добро пожаловать в Сладкое Милосердие. — Настоятельница Стекло кивнула в сторону хора, чтобы начать реквием.
Первосвященник поднял руку, опережая их.
— Этот визит не из тех, которые я совершаю с радостью. Если вы присоединитесь ко мне, настоятельница... — Он поманил ее к себе.
— Я его знаю... — Нона не собиралась произносить эти слова, но шепот вырвался из нее.
— Не знаешь! — прошипела Генна справа от нее. — Это Первосвященник Джейкоб, глава веры. Не какой-нибудь бродячий проповедник, которого могла бы увидеть крестьянка.
— Настоятельница? — Первосвященник снова поманил ее к себе.
Настоятельница Стекло поджала губы, глядя на двух носильщиков, выходивших из паланкина и несших на веревочных ручках ящик с железными углами. Со вздохом она спустилась, сопровождаемая Колесом и Розой и присоединилась к первосвященнику, стоявшему перед костровой ямой.
— И девочка. — Первосвященник Джейкоб окинул взглядом линию Красного Класса, в его глазах горел огонь. Свет и тень сделали его лицо похожим на череп. И теперь Нона узнала его. Человек из воспоминаний Гессы. Человек, который забил до смерти Четыре-ноги.
Настоятельница с недоумением посмотрела на него:
— Какая дев...
— Не надо, — сказал первосвященник.
— Нона! — Настоятельница Стекло помахала ей рукой, и Нона, не думая о побеге, подошла к ней. Она бросила прищуренный взгляд на первосвященника, встретила его бледные глаза и заметила в них удивление. На мгновение она представила себе, как прыгает и вцепляется ему в горло. Эта картина ей понравилась.
— Это и есть послушница? — спросил он, когда она подошла ближе.
Настоятельница кивнула: