Они опорожнили чугунок, девочка принесла кружку воды:
— Запей. Было бы молоко, не пожалела. Нет у нас коровы.
Она ощупью поставила чугунок на лежанку и молча полезла на печь. Повозилась там с минуту и слезла:
— Забирайся сюда, я тебе постелила. Жестковато, зато не холодно. Печка еще теплая…
Спиридон обиделся:
— Это с какой же стати меня на печь? Ложись там сама, я привыкший к холоду. Лягу вот на лавке, накроюсь фуфайкой — и ладно.
Девочка всплеснула руками:
— Даже не думай! Разве я не знаю, как гостей принимать?
Спиридон стоял возле полатей — вот положение. Ему было приятно, что девочка назвала его гостем, но на печь он все же не полезет… Она, такая худенькая, замерзнет на полатях, о он, партизан, будет греть бока на печи…
Девочка торопила его:
— Ты скоро? Я окоченею стоя. Знаешь, как из-под двери дует… Даже не думай! Пока не залезешь на печь, я не сойду с места. Я загадала — если ты будешь спать на печи, моя мама вернется…
Ну и девчонка! Спиридон что-то пробормотал о бабьих предрассудках и неохотно полез на печь. Девочка вышла из-за печи и юркнула в свою постель. Слышно было, как она ворочалась на полатях — видно, не сладко в ледяной постели.
— Ты не спишь? — услышал он тоненький голосок. — И мне не спится. Знаешь, какие сейчас ночи длинные. То, бывало, с мамой поболтаешь, пригреешься возле нее, начнешь о чем-нибудь хорошем мечтать и уснешь. А теперь… — Голосок ее задрожал. — Я иногда даже плачу ночью…
Девочка придвинулась немного ближе к лежанке, подняла голову:
— Знаешь, я такая воображалка… То воображаю, будто волки заглядывают в окна, щелкают зубами, то полицай открывает дверь, то…
Она не успела договорить. Тук! — что-то резко ударило в окно. Спиридон вздрогнул. Эх, жаль, обрез припрятал в изгороди… Выглянул с печи. За окном ровно серел снег, притушенный темнотой. Тишина. Нет, это не погоня. Те уж если бы начали стучать, такой бы грохот стоял!..
— Ой, не выглядывай, не выглядывай! Они увидят тебя! Пусть думают, что никого дома нет…
— Кто увидит? — улыбнулся Спиридон. — Наверно, снегирь замерз и просится в хату. Хочешь, я его сейчас принесу?
— Ой, что ты? — схватила его девочка за плечи. Она вся дрожала, будто ее окатили ледяной водой. — Не слезай с печи…
Девочка отодвинулась от него и нерешительно спросила:
— Ты не рассердишься на меня, если я на печке в уголке сяду?.. На полатях страшно. А оттуда хоть окон не видно…
Девочка сняла с жердки какую-то дерюжку, натянула на себя, примостилась в уголке. Притихла. И Спиридон молчал. Слышно только было, как ветер бился о стекла и они тихонько дребезжали. Изредка хрипло отзывался сверчок — он тоже простудился в этой холодной хате… Хате без хозяйки. Он до сего времени не спросил, где она. Вовремя подумал об этом, потому что тишина делалась невыносимой.
— Так ты еще не спишь? — обрадовалась девочка. — Давай побеседуем, что ли. А то мне не с кем словом перемолвиться. Разве что сбегаю к бабушке-соседке за угольком, но о чем с ней говорить? — И глубоко, тяжело вздохнула. — Увели мою маму. Какие-то немцы нагрянули к нам и угнали всех мужчин и женщин. Только стариков и старух не тронули. Уже с улицы мама мне крикнула, чтобы я чужих в хату не пускала и два раза на день курей кормила… Семен Гусак хотел убежать, так его убили… Уже десятый день пошел, как увели… Жду, жду, а она все не возвращается. Ее отпустят, правда? Поработает немного в районе и вернется…
Спиридон молчал. Это же в Германию немцы угоняют людей!..
— Ты чего молчишь? — встревожилась девочка. — Думаешь — не скоро?.. Что же я буду делать? Картошки совсем мало осталось, дров — ни полена… Нет, нет, ты зря так думаешь, мама вот-вот придет домой!
— Да ничего я не думаю… Конечно, отпустят, должны отпустить. Ты же одна дома осталась… Твоя мама скажет им об этом… Слушай, а как тебя звать? Меня Спиридоном…
— Спиридоном? — засмеялась девочка. — Как деда. У нас есть один дед, его тоже Спиридоном зовут. У него борода до пояса, голову вниз нагибает. А меня — Юстя. Это меня так мама зовет. А мальчишки на улице Юшкой дразнят. Не смешно. Правда?
— Правда, — согласился Спиридон. — Ничем ты не похожа на Юшку. Вот если бы косы рыжие…
— Погляди, а они у меня рыжеватые, — девочка наклонила к Спиридону голову. — Сейчас не рассмотришь… Завтра.
Завтра! Завтра на рассвете он должен покинуть хутор. В лагере, наверно, уже хватились его.
— Слушай, а откуда ты? Может, из Маневичей? Так спроси о моей маме. Ее Марией зовут. Мария Климчук. Она у меня маленькая, косы у нее совсем рыжие, а глаза голубые. Красиво. Правда?